Подспудный "менеджмент" народных восстаний:Древняя Русь - Очерки истории отечественного менеджмента - Книжный рай
Очерки истории отечественного менеджмента

Подспудный "менеджмент" народных восстаний:Древняя Русь

Крылатые слова А. С. Пушкина о "русском бунте — бессмысленном и беспощадном" создали в ментальности нашей интеллигенции стереотип народного восстания как явления непознаваемого, определяемого лишь темным ("бессмысленным") инстинктом толпы, как выплеска иррациональной и во все стороны равнонаправленной народной злобы. Между тем в науке непознаваемым справедливо считается лишь то явление, которому и в самом деле не удается найти объяснения. Народные восстания к таким явлениям не относятся — в частности и потому, что на Руси уже в XVI-XVIII вв. было накоплено достаточное количество документальных свидетельств, позволяющих с большой четкостью выявить скрытые управленческие пружины бушевавших тогда бунтов и крестьянских войн. Сказанное не отрицает существования особой "психологии толпы", но мы попытаемся просто выявить рациональные основания для действий восставшей массы.

Социально-психологические и правовые "пружины" древнерусских восстаний XI—XIV вв.

Изучение двух наиболее полно документированных народных восстаний эпохи Киевской Руси — 1068 г. и 1146 г. в Киеве — свидетельствует, что народная ярость направлялась отнюдь не против всех начальников и всего феодалов или всего феодального строя, как это утверждали историки-марксисты, а против, с одной стороны, и в защиту, с другой, вполне определенных лиц из правящего класса.

Так, несмотря на все усилия М. Н. Тихомирова интерпретировать восстание 1078 г. как вызванное обострением классовой борьбы в Киеве, "Повесть временных лет" описывает его как выступление киевских горожан против бездарных правителей, т. е. против неправильного, неэффективного менеджмента. Об этом свидетельствует уже сообщение о начале народного возмущения: после поражения от половцев на реке Альте князья "Изяслав и Всеволод побежали в Киев, а Святослав в Чернигов, а люди киевские прибежали в Киев, и сотворили вече на торговой площади, и сказали, послав к князю: "Вот половцы разошлись по земле, дай, князь, оружие и коней, и еще сразимся с ними". Изяслав к этому не прислушался. И начали люди говорить на воеводу Коснячка, пошли на Гору, с веча, и пришли на двор Коснячка, и не

найдя его..." Ясно, что киевляне, участвовавшие в битве, были недовольны князем Изяславом, который отказался помочь им продолжить войну с половцами в благоприятный момент, когда кочевники рассеялись для грабежа, и что еще большее недовольство у них вызвал Коснячко — воевода, чьи советы князьям привели к поражению.

А вот рассказ о реакции князей на народное восстание: когда киевляне решили идти к "погребу" освобождать своих арестованных ранее товарищей, туда отправилась половина горожан, а остальные "пришли на княжий двор. Изяслав же сидел на сенях с дружиной своей, и они начали препираться с князем, стоя внизу. < ... > И сказал Тукы, брат Чудин, Изяславу: "Видишь, князь, народец взвыл, пошли, чтобы сторожили Всеслава"". Потом подошли к терему и те киевляне, что ходили освобождать своих товарищей. "И сказала дружина князю: "Это скверно; пошли к Всеславу, пусть, подозвав его обманом к окошку, пронзят его мечом". И не послушал этого князь. Люди же издали клич и пошли к погребу Всеслава". Увидев это, Изяслав со Всеволодом побежали со двора". Нерешительность, неумение управлять "людьми", бездеятельность, неумение собирать информацию о настроениях народа, просто боязнь взять на себя ответственность — вот что определило поражение противников Всеслава Полоцкого во время этого восстания.

Вече, т. е. собрание всех членов общины (в исторической перспективе — рода) на Севере Древней Руси, в Новгороде, Пскове и Вятской земле, сохранялось до конца XV — начала XVI в.; вече решало вопросы войны и мира, приглашало и изгоняло князей, брало на себя законо-дательскую и дипломатическую деятельность. На Юге, особенно же в Киеве, где традиционно сильна была княжеская власть, вече оживало во время восстаний. Власть веча как бы возрождалась и тогда, когда горожане бросались грабить дворы бояр покидающего столицу великого князя. В 1068 г. разграбили и княжеский двор, похитив "бесчисленное множество золота и серебра, мехов и полотна". Следует сказать, что память об этой стороне вечевой свободы жива была в Московской Руси и через пять с половиной веков: как сообщает С. Ф. Платонов, 1 июня 1605 г., в междуцарствие, после ареста царя Федора Годунова и до вступления в Москву Димитрия I Самозванца, "по всей Москве весь день происходил грабеж: грабили не одних Годуновых и их близких, но и людей, далеких от правительства и ни к чему не причастных, например, служилых и торговых немцев". Впрочем, и в сентябре 1941 г., после отступления из города Красной Армии, и перед

вступлением немецких войск киевляне бросились грабить государственные магазины и склады.

Возвращаясь к событиям 1068 г. в Киеве, отметим, что летописные "люди", т. е. вооруженные киевские горожане, действуют как единый организм, среди них не выделяются зачинщики, подстрекатели, инициаторы, не названы по именам те, кто первым предложил требовать коней и оружие у князя Изяслава, кто "пререкался" с ним и пр. И мы не знаем, оказались ли именно эти активные участники событий среди 70 горожан, казненных после возвращения в город Изяс-лава с польским войском. Эти подспудные "менеджеры" восстания анонимны, безличны, они скрываются в коллективе, принципиально не выделяясь из него.

Основания для такого поведения коренятся, конечно же, в первобытном демократизме вечевых порядков, но прежде всего, как представляется, в нормах вечевого права, предполагающего коллективную уголовную ответственность и коллективное наказание преступника. В Древней Руси они были столь живым и обыденным явлением, что даже оказались зафиксированными в "Русской Правде". Так, статья 3 "Русской Правды" в Пространной редакции устанавливала, что если будет убит княжий муж, а убийца не найден, "то виру в 80 гривен платит вервь (община. — С. Р.), в которой найден труп убитого; если же простолюдина, то 40 гривен"; в статье 6 было указано: "Если кто совершил убийство открыто во время ссоры или на пиру, тогда он платит вместе с вервью, поскольку участвует в общинных платежах виры". А вот за разбойника, т. е. убившего беспричинно (не на пиру и не в ссоре) и в тайне, "люди не платят, а выдадут его самого с женой и детьми на поток и разграбление" (статья 7). В "потоке" историки права видят продажу в рабство в пользу князя, "разграбление" следует понимать как общественную конфискацию имущества, коллективный узаконенный грабеж имущества убийцы.

Законодатели XI в., князья Ярославичи, уже знакомые нам незадачливые Изяслав, Святослав и Всеволод, и старшие дружинники, среди которых был и проштрафившийся в 1068 г. перед киевлянами Коснячко, приспосабливали к своим феодальным интересам уже имеющиеся положения обычного права. Одно из последних Коснячке пришлось бы испытать на своей шкуре, если бы горожанам удалось его схватить во время восстания: его не только убили бы скопом, но и совершили бы обрядовое поругание его трупа.

Всенародная казнь "изменника" как рецидив народного обычного права

Во время следующего крупного восстания киевлян в 1147 г. ими был убит политический противник их тогдашнего любимца, великого князя киевского Изяслава Мстиславовича. Погиб тогда Игорь Ольгович, бывший великий князь киевский, в 1146 г. плененный Изяславом после битвы под Киевом. Ради спасения из "поруба", где он едва не помер, Игорь Ольгович принял монашество и содержался в столичном Федоровском монастыре. Решение убить Игоря Ольговича было принято на вече, вопреки возражениям оставшегося в Киеве за Изяслава его младшего брата Владимира, митрополита Клима Смолятича и бояр. Киевляне вытащили Игоря Ольговича из церкви, где он слушал обедню, сорвали с него монашеские одежды, забили до смерти, положили на простую телегу, отвезли на Подол и бросили его нагое тело на торгу.

На сей раз летописец приводит речь "некоего человека", призывающего киевлян убить Игоря Ольговича, однако не называет его по имени, неизвестными остаются и непосредственные убийцы князя-монаха. Здесь впервые отразились и два новых момента, характеризующих социально-психологическую подоплеку таких восстаний. Первый — убийцы и подстрекателя избежали наказания, и этот тот редкий случай, когда осуществилось народное представление о том, что весь город или народ в целом нельзя покарать за преступление. Представление это ярко выразилось в финале песни XIV в. об убийстве тверичами татарского баскака Щелкана с его отрядом в 1347 г. ("Ни на ком не сыскалося"), хоть на самом деле Тверь была жестоко разрушена татарами и их союзником московским князем Иваном Калитой.

Несколько неожиданное свидетельство о том, что всенародное убиение преступников является ритуалом, имеющим праиндоевро-пейские корни, находим в романе Э. Хемингуэя "По ком звонит колокол". Жителям испанского местечка во время франкистского переворота удается арестовать местных фашистов, и их решено забить палками. Каждый житель должен нанести по удару каждому преступнику, и горожане приходят на эту публичную казнь, одетые, как на праздник, в свои лучшие костюмы.

Второй момент, упомянутое выше поругание тела жертвы, есть явление также ритуальное и традиционное. Именно благодаря ему на Руси казни жертв народных восстаний тоже превращались в народный праздник — этакий жуткий карнавал. Так, во время восстания 17 мая 1606 г. Димитрия I Самозванца перед убийством переодели в

платье пирожника, а к его обнаженному, как некогда у Игоря Ольго-вича, трупу были привязаны скоморошеская дудка и маски. Тем самым социальный статус казненного царя шутовски обращался в свою противоположность. Тогда же, по воспоминаниям очевидца, над трупами убитых поляков, лежащими на площади, москвичи, "по своему обычаю", три дня ругались всячески "с бесстыдными насмешками". Рассечение же трупов казненных на части, скармливание их псам и пр. — должны были не только сделать невозможным традиционное, согласно обычаям, захоронение, но и помешать, очевидно, посмертной мести жертв своим убийцам. Как и издевательства над телом униатского архиепископа Иосафата Кунцевича, растерзанного горожанами Витебска в 1623 г., и над трупами бояр, убитых во время стрелецкого бунта 1682 г., эксцессы восставшей толпы в 1606 г. опирались на память о весьма древних обычаях предков. Воспроизведение же их было бы невозможно без участия еще одной категории скрытых "менеджеров" восстаний — хранителей и носителей этой ритуальной памяти, скоморохов или колдунов.

Легенда о "возвращающемся избавителе", ее создатели и пропагандисты

Не прошло и полувека после венчания на царство первого русского царя Ивана IV, как по Москве прошел первый известный нам слух о появлении самозванца. За все Смутное время историки зафиксировали больше двадцати самозванцев, большинство из которых выдавали себя за чудом спасшегося царевича Димитрия. В XVIII в. явились новые самозванцы, и Емельян Пугачев был, оказывается, седьмым из тех, кто выдавал себя за Петра III. Такое обилие самозванцев в Московской Руси тем более замечательно, что в мировой истории их известно немного, в Киевской Руси так вовсе не было, а в Украине известен всего один, увлекший в конце XVII в. запорожцев в поход на Царьград, да и тот выдавал себя за греческого царевича.

Этнограф и фольклорист К. В. Чистов, исследовав огромный материал о самозванцах конца XVI — XVIII вв., установил, что каждый из них использовал уже распространенную в обществе до их появления легенду "о возвращающемся избавителе", которая служила идеологической основой его выступления, и что в основе таких легенд "лежит весьма устойчивая сюжетная схема". Исследователь воспроизвел наиболее полное сочетание мотивов (с опущенными здесь вариантами каждого мотива) в такой легенде следующим образом: "А. "Изба

вителъ" намерен осуществить социальные преобразования (освободить крестьян" или др.). "В. Отстранение "избавителя". <...> С. Чудесное спасение "избавителя". <...> D. "Избавитель" скрывается, странствует, или оказывается в заточении. <...> E. Встреча с "избавителем" или вести от него. <...> F. Правящий царь пытается помешать "избавителю" осуществить свои намерения. <...> G. Возвращение "избавителя". <...> H. Узнавание "избавителя". <...> I. Воцарение "избавителя". <...> K. Осуществление "избавителем" социальных преобразований. <...> L. Пожалование ближайших сторонников. M. Наказание изменников, незаконного царя, придворных, дворян и т. д.".

Полный комплекс мотивов представляет собой как бы план некоего устного рассказа, и нет сомнений, что вариантов его в конце XVI — начале XVII в. прозвучало в Московской Руси неисчислимое количество. Каково же происхождение сюжета легенды? Крупнейший знаток "Смутного времени" С. Ф. Платонов склонялся к мысли, что идея самозванчества возникла в среде бояр Романовых, которые и выдвинули первого Самозванца. Сам же К. В. Чистов полагает, что легенда о Дмитрии "была вымышлена коллективным сознанием крестьянских, казачьих и посадских масс в совершенно определенных условиях и по совершенно определенным законам". Упомянутые "законы" коллективного творения фольклорных произведений — фантом советской фольклористики, и простой здравый смысл говорит о том, что не "коллективное сознание" создает определенный сюжет, а конкретный автор, дело же всяческих "масс" — варьирование и подведение под существующие каноны уже придуманного.

Некоторые детали схемы, выявленной К. В. Чистовым, скажем, ""избавитель" рассылает указы с "золотой строчкой"" (вариант мотива E), говорят о том, что, сюжет о чудесном спасении царевича рождался не в лоне традиционной устной народной культуры, а где-то на стыке ее и культуры письменной, однако не связанной прямо с церковью. Любопытно, что с одной стороны, сочинитель легенды как будто неплохо знает жизнь царского двора, а с другой — человек из придворной среды никак не мог создать вариант "мотива H. Узнавание "избавителя"", предполагающий существование особых ""царских отметин" на теле" и являющийся к тому же наиболее распространенным (о Димитрии I Самозванце пели, что он "заростил крест во белы груди", а Пугачев впоследствии показывал в качестве "царских знаков" шрамы на груди). Такого сочинителя (или сочинителей) легенды, своего рода "спичрайтера" для еще не выступившего самозванца следовало искать среди подьячих московских приказов, а то и провинциальных.

Когда легенда о самозванце начинала свой путь в народ, огромное значение приобретали ее распространители, функции которых соответствовали тем деятелям современных масс-медиа, которых социологи П. Лазарфельд и Э. Кац называют "скрытыми лидерами мнения" или "посредниками, спрятавшимися в толпе". Когда они попадали в руки сторонников правительства, уже после убийства Дмитрия I Самозванца, то проявляли замечательную верность идее. В английском донесении о восстании под руководством Ивана Болотникова сообщается, что "одного из них посадили на кол, а он, умирая, постоянно твердил, что прежний государь жив и находится в Путивле". Когда явился Лжедмитрий II, некий стародубец, его "агитатор", явился в Тулу, где открыто обличал царя Василия Шуйского. Тот приказал пытать его публично, чтобы заставить отказаться от своих слов. Агитатора, как сказано в источнике, "сожгли на пытке", однако он до последнего повторял, что царь Димитрий спасся и сейчас в Стародубе.

Рядом с этим героями в качестве публичных "управленцев" народных восстаний Смуты следует поставить самих самозванцев. Каждый из них, конечно же, шел на риск казни четвертованием, преследуя свои собственные цели, однако независимо от субъективных побуждений кажущаяся реализация в них героя легенды о "возвращающемся избавителе" делала их активными катализаторами народных движений. О том, что для участников восстаний легенда о добром и гонимом "царе Димитрии" была куда важнее, чем реальная фигура очередного самозванца, свидетельствует уже тот факт, что наибольшие успехи войск Болотникова пришлись на время, когда первый самозванец был убит, а второй еще не появился. Знаменательно также, что за Лжедмитрия II, совершенно не похожего на первого самозванца, сражались люди, лично знавшие убитого 17 мая 1606 г. царя, а царица Марина Мнишек признала в нем своего мужа.

Ко времени следующего крупнейшего народного восстания, под руководством Степана Разина, идеалом русского простого народа стал вольный казак (тема, заслуживающая особого разговора), использование же легенды о "возвращающемся избавителе" отошло на второй план; только историки знают, что Разин шел на Москву уберечь царя от бояр, начавших-де умерщвлять царскую семью, а в особой ладье, покрытой красным бархатом, с ним плыл "царевич Алексей Алексеевич". Бесстрашные "агенты" донского атамана, увековеченные в песне "Сынок Степана Разина", уже прямо соблазняли крестьян свободой, а "служилых людишек" — защитой от бояр.

Возможно ли народное восстание в нашей цивилизованной стране?

Возможно ли и в наше время в Украине или России внезапные всплески народного возмущения, могущие привести к серьезным политическим или экономическим последствиям? Конечно, возможны, и репетицию их мы видели уже в центре Москвы во время известных событий после проигрыша российской команды на последнем чемпионате мира по футболу. Весьма красноречив и опыт Украины конца 80-90-х гг. XX ст. С одной стороны, такие, на первый взгляд, "точечные" акции гражданского неповиновения, как "голодание" студентов перед парламентом или "захват" львовскими студентами Киевского университета, женские "бунты", сопровождающие арест С. Хмары, оказались довольно эффективными. В то же время в провинции, где население особенно жестоко страдало от "шоковой терапии" и от бездарного руководства экономикой, так и не произошло ни одного голодного бунта. Это доказывает, что народное восстание вспыхивает не от самой "тяжести порабощения", как надеялся в свое время А. Н. Радищев. В условиях, когда рассмотренные нами традиционные социально-психологические, народно-правовые и ритуальные предпосылки народных восстаний практически исчезли, центр тяжести переносится на идеологическую обработку народа в целом и психологическое манипулирование потенциальными бунтарями. А контролировать и своевременно подавлять способные на это экстремистские организации — это уже в компетенции исполнительной власти.

Димитрий I Самозванец — новатор-"политтехнолог" и предшественник царей-реформаторов Федора Алексеевича и Петра I

Димитрий I Самозванец (или Лжедмитрий I), молодой человек лет тридцати, выдававший себя за чудом спасшегося от убийц сына Ивана Грозного, был венчан в Москве на царство 21 июля 1605 г., а в ночь с 16 на 17 мая 1606 г. погиб в результате боярского заговора. История воцарения этого сказочного Иванушки, называвшего себя "непобедимым императором", и его трагической, во время свадебных торжеств, гибели потрясла Европу. Она воплотилась в десятках летописей и исторических повестей русских и украинских книжников, в немецких печатных "летучих листках", в драме Лопе де Вега "Великий герцог Московский" (1617), в популярных в свое время трагедии А. П. Сумарокова (1771) и романе Ф. И. Булгарина (1830), в гениальной пьесе для чтения А. С. Пушкина "Борис Годунов" и "народной музыкальной драме" М. Мусоргского (1869) на ее сюжет. И конечно же, личность самозванца привлекла внимание историков нового времени — от князя М. М. Щербатова и М. Н. Карамзина до С. В. Платонова и Р. Г. Скрынникова. Однако и для истории менеджмента исторические свидетельства о жизни и деятельности этого экзотического русского царя представляют свой, специфический интерес.

 

 ...  25



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх