Возвращение в будущее

Через Японию

ДА, ОЧЕНЬ трудно не отдавать предпочтение японцам, когда попадаешь в Японию из России.

Первым портом, куда зашел наш пароход, был порт Рашин в Корее. Мне доводилось слышать множество весьма неприятных историй о бесчинствах японцев в Корее, о последних из них мне рассказывал один шведский инженер, который много раз бывал на Востоке. Он явно не слишком лестного мнения о японцах, его симпатии в основном были на стороне корейцев, их он называл благородным, гордым и свободолюбивым народом. С большим удовольствием он обратил наше внимание на то, что корейцы передвигаются совсем как мы, в то время как японцы ходят согнувшись, шаркающей походкой, так как с самого раннего детства привыкли носить деревянную обувь, которая держится на ноге с помощью распорки между большим и другими пальцами ноги. У корейцев же обувь напоминает мокасины. Корейцы по сравнению с японцами выше ростом, держатся прямо, их лица с грубоватыми чертами имеют серьезное, значительное выражение. Корейский женский наряд очень красив: молодые девушки ходят в шелковых блузках, с рукавами «реглан», в блузках, которые они перепоясывают над грудью шелковой лентой, завязывая ее бантом с длинными концами, свисающими вниз. Многих кореянок мы видели на набережной, хотя гораздо больше здесь было японцев и японок. Здесь же, в Рашине, мы заметили, что все женщины, а также многие мужчины ходят в кимоно. Все молодые японки казались просто очаровательными, среди мужчин тоже было много красивых, с благородными лицами, в своих темных свободных кимоно они выглядели очень достойно. Свои кимоно они драпируют на бедрах и перевязываются шелковым шарфом. Непременным элементом японской одежды является веер.

Вся бухта была окутана утренним туманом, поэтому мы могли разглядеть лишь безлесые, но все же зеленоватые от растительности склоны гор с красно-желтыми тропинками, петляющими среди них. Бόльшая часть города расположена за холмами. Вдоль бухты можно было увидеть новые портовые сооружения, возведенные из светлого камня и цемента, а также большие склады, такие аккуратные и красивые, подобных складов мне никогда не доводилось видеть ни в одном порту в Европе, они так и сияли чистотой и производили удивительно приятное впечатление.

Тут же на пристани, неподалеку от нашего парохода «Харбин Мару», можно было увидеть повозки с углем; полуголые кули носили уголь в корзинах, поставив их себе на голову. При этом, конечно же, уходило немало времени на то, чтобы разгрузить повозки, но наш знакомый инженер пояснил, что рабочая сила здесь стоит очень дешево, и владельцам кораблей выгодно загружать суда именно таким способом. Мы увидели группу рабочих, которые расположились на отдых на набережной, с помощью палочек они ели какую-то ярко-зеленую массу, кажется, это были квашеные листья. Мы заметили, что все они, прежде чем наполнить свои миски новой порцией еды, мыли руки в тазике с водой, который стоял неподалеку.

И вот мы, никогда не бывавшие ранее на Востоке, с живым интересом наблюдали за жизнью на набережной. Вокруг было полно японцев, они поднимались на отправляющиеся пароходы или, наоборот, выходили их пришвартованных судов или просто гуляли по набережной. Молодые женщины прохаживались с раскрытыми зонтиками, на них были легкие летние кимоно, чаще хлопчатобумажные, приглушенных оттенков: серо-зеленые, серо-голубые, красновато-коричневые; в качестве контраста к этим приглушенным тонам они носили широкие, вышитые шелковые пояса, они их называют «оби», эти пояса всегда подобраны с удивительным вкусом и хорошо гармонируют с цветами самого кимоно. В своей национальной одежде японские женщины выглядят просто очаровательными, в этих белых носочках и лакированных деревянных башмачках, но когда они наряжаются в европейскую одежду и обувь, то их внешность многое теряет. Их лица набелены и нарумянены, они приветствуют друг друга глубокими поклонами и красивой улыбкой, идут они обычно на некотором расстоянии от мужа, если появляются на улице вместе с ним, со своим господином; именно они, как правило, и несут всякую ручную кладь, иногда при этом у них за спиной еще привязан ребенок, а их малыши такие очаровательные, так бы и украла у них такого младенца.

Уже на борту японского парохода я поняла, что в Японии мужчина — глава семьи, он — господин и повелитель, даже если он очень молод. Например, в возрасте моего сына Ханса. Служащие парохода всегда в первую очередь обращались именно к нему, обслуживали его первым, давали ему счет в ресторане, это проявилось еще более отчетливо, когда мы приплыли в Японию, особенно в храмах Киото, где служители храмов и гиды обслуживали именно его, водили повсюду его, рассказывали обо всем ему и ожидали от меня, что я буду смиренно следовать за ним на некотором расстоянии, храня почтительное молчание.

Доктор Д. ехал третьим классом, и он пригласил нас к себе вниз для того, чтобы показать нам, что такое третий класс на японском пароходе. Здесь находилось почти три сотни японцев: мужчин, женщин и детей, они располагались в своеобразных закутках чуть-чуть выше уровня пола. Доктор хотел, чтобы мы ощутили, какой здесь воздух, а воздух был совершенно чистый и здоровый, кроме того, мы увидели, что пассажиры, едущие третьим классом, по вечерам имели полную возможность мыться в помещении, похожем на общественную баню; при слабом освещении фонаря мы заметили большое количество голых людей, они сновали между тазами с горячей водой, от которых шел пар, они терли себя и друг друга мочалками, обливались водой из ведер, и все это происходило среди клубов пара, так что их было трудно рассмотреть. Если считать чистоплотность морально-этическим качеством человека, тогда японцев можно было бы отнести к самым добродетельным в мире. Мне кажется, что в Средние века люди в целом смотрели на чистоту более реалистически: они не считали чистоплотность добродетелью, а рассматривали обретение чистоты как процесс, связанный с удовольствием, и потому влиятельные церковные иерархи сами ходили грязными и во вшах, желая продемонстрировать свою способность противостоять искушению гордыни и удовольствия, считая при этом справедливым предоставить мытье в бане беднякам, которые не подвержены подобным искушениям, а, напротив, нуждаются в том, чтобы укрепить таким образом в себе чувство самоуважения. Даже если отбросить в сторону рассуждения о моральных качествах русских или японцев, то нельзя не признать, что путешествовать вместе с японцами, с их всегда вымытыми телами, одетыми в чистую одежду, намного приятнее, чем с вечно неопрятными русскими.

ПЕРВОЕ наше впечатление от Японии — это удивительно красивая страна. Маленький городок Цуруга, расположенный на восточном побережье самого большого острова Хонсю, лежит как бы в котловине, окруженной поросшими лесом островерхими горами. Мне всегда казалось, что японские цветные гравюры, изображающие пейзажи, являются в значительной степени стилизованными. Но оказалось, то, что представляется нам стилизацией, на самом деле — реализм. Японским художникам удалось выявить наиболее характерные черты родной природы и так запечатлеть ее в своих произведениях, что изобразительное искусство этой страны представляется мне более достоверным, нежели так называемое «реалистическое искусство».

Прямо перед нами оказался отвесный склон, поросший хвойными деревьями, среди них кое-где встречались и клены с нежной листвой. Мы увидели легкий деревянный мостик, перекинутый через ущелье, по дну которого бежала река, в ней отражались ветки ив, покрытые бледно-зеленой листвой. По другую сторону ущелья красовались маленькие, крытые соломой домики с балкончиками, опиравшимися на деревянные столбы. Повсюду сновали полуодетые кули. В своих шляпах они были похожи на грибы шампиньоны. Миловидные молодые дамы в кимоно стояли на балконах, мечтательно всматриваясь в даль. Клочья облаков и туман окутывали горные вершины, и весь окружающий пейзаж представлялся какой-то призрачной мечтой. Такой мы увидели бухту Цуруга с моря.

Мы прибыли сюда ранним утром, на третий день нашего путешествия. Над маленьким городком кружили какие-то странные хищные птицы со взъерошенными перьями. Иногда они садились на телеграфные столбы, и тут их можно было лучше разглядеть. Мне они показались похожими одновременно и на морских орлов, и на грифов-стервятников. Эти птицы встречаются повсюду в Японии. Нам рассказали, что их никто не трогает, так как они являются своеобразными санитарами. Дело в том, что хотя японцы и содержат свои дома в чистоте и соблюдают личную гигиену, это не мешает им бросать мусор прямо к заборам своих садиков и в выдолбленные в камне сточные желоба. А эти хищные птицы охотно набрасываются на рыбные кости, очистки овощей и все прочие отходы из тысяч и тысяч кухонь.

Таможенники и сотрудники паспортного контроля оформляли пассажирам документы. И хотя они действовали более расторопно, нежели русские, были более аккуратны и деловиты, тем не менее ходьба по этим учреждениям заняла почти столько же времени. Каждого пассажира подробнейшим образом расспрашивали, как долго он предполагает пробыть в Японии, позаботился ли он о возможности продолжить путешествие и забронировал ли он билеты на соответствующий пароход.

Один из наших попутчиков, художник по керамике из Праги, не получил разрешения сойти на берег. За время нашего путешествия мы все полюбили этого выдержанного молчаливого человека. Он спокойно воспринял очередной удар судьбы, хотя и признался нам, что просто не представляет, что теперь с ним будет. Дело в том, что ему совершенно некуда было ехать, да и денег у него почти не было. Судно «Харбин Мару» должно было стоять на причале в бухте Цуруга в течение двух суток, на это время ему разрешили оставаться на борту, но потом… Мы обещали попытаться что-либо сделать для него в Кобе, хотя это было небольшим утешением. Он стоял на палубе и махал нам в то время, как мы отъезжали на автомобиле. Таким грустным аккордом завершилась эта часть нашего путешествия.

Длинная улица Цуруги, по которой мы ехали, произвела на нас впечатление рога изобилия. Перед нами предстали многочисленные прилавки со всевозможными продуктовыми товарами, особенно много было фруктов и овощей, горы их были выставлены на тротуарах и в витринах. Зрелище в целом было красочное: повсюду развевались пестрые полотнища, на них были выведены японские иероглифы; мы проезжали мимо красивых деревянных домиков с блестящими черепичными крышами, вокруг которых цвели кусты олеандра, а на заднем плане темнели хвойные деревья, повсеместно растущие в садах, везде цвели вьющиеся растения, а у входа в каждый дом стояли кадки с карликовыми деревьями. По улицам ходили люди, шаркая деревянными башмаками, завидев знакомых, они останавливались, приветствовали друг друга и вступали в беседу; у торговых киосков женщины, неспешно торгуясь, выбирали товар. В общем, Цуруга показалась нам воплощением мира и покоя, несмотря на войну, которую вела Япония в Китае, и все связанное с этим.

Купе японского поезда было чистое и уютное, окна по обе его стороны открывались, таким образом, мы всегда могли его проветрить. Поезд вез нас по долине вдоль узкой прозрачной реки. Порой железнодорожная линия тесно прижималась к горному склону. Горы поросли лесом, повсюду били горные ключи, вода сочилась сквозь мох, стекала по каменистым склонам и капала вниз, орошая островки незнакомых мне цветущих растений. Такой предстала перед нами эта долина. Среди рисовых полей росли изумительные светло-зеленые ивы, совсем молодые деревца, они стояли в воде, отражаясь в ней на фоне ярко-голубого неба. На опушке темного леса можно было заметить заросли золотистого бамбука, они так грациозно качались на ветру, что смотреть на них было одно удовольствие. Что касается японских деревень, то, конечно, они не так уж примечательны. Но сами дома, с их островерхими соломенными крышами, со стенами из выструганных до блеска досок, кажутся невероятно красивыми. То и дело мы проезжали мимо очередного небольшого храма. Вход в любой храм, так называемый «дории», оформлен одинаково изысканно. За входными воротами обычно расположены небольшие серые здания, в темных кущах вековых деревьев серые каменные фонари, серые каменные львы, покрытые золотистым мхом. Сама природа и изощренное садовое искусство вместе создают ту красоту и спокойную гармонию, которая присуща здесь даже самым маленьким храмовым ансамблям.

В Майдзуру мы расстались с теми из наших попутчиков, которые должны были ехать в Токио. Майдзуру расположена на берегу огромного озера Бива. Высокие горные гряды, одна за другой, предстали здесь перед нами в жарком мареве, на фоне перистых облаков. Чем дальше мы ехали, тем чаще нам стали встречаться все более крупные города с плотной застройкой.

Еще задолго до Осаки и далее, вплоть до Кобе, все населенные пункты слились перед нами как бы в единый, огромный город. Меня все не оставляла грустная мысль о том, как легко можно разбомбить все эти огромные пространства, столь тесные по застройке и состоящие из маленьких, легких деревянных домиков, ведь они мгновенно сгорят. А в Японии до сих пор бόльшую часть городских пространств составляют такие деревянные домики, и лишь в центре того или иного города можно увидеть современную застройку из кирпича и бетона, например фабричные комплексы в таких городах, как Осака и Кобе.

В КОБЕ, прибыв в отель, мы впервые с того времени, как покинули Стокгольм, услышали свежие новости из Европы. Их никак нельзя было назвать ободряющими. Франция была вынуждена капитулировать; Эстония, Латвия и Литва проглочены Советской Россией. Захватить Англию Гитлеру пока не удалось, но сколько времени она еще сможет продержаться, неизвестно.

И все же, несмотря ни на что, на какое-то время мы забывали обо всем и чувствовали себя счастливыми, хотя непонятно, как это могло быть после всего пережитого. В первый же вечер мы отправились гулять по городу, бродить просто так, наугад по маленьким тесным улочкам. Открытые киоски пестрели различными товарами, иногда они были разложены прямо на тротуаре, буквально под ногами у прохожих. Свет электрических фонарей, огоньки разноцветных фонариков, а также приглушенное, золотистое свечение, лившееся из окошек, затянутых бумагой — все это, как и сама темная, бархатная ночь, создавало атмосферу уюта и тепла в городе. Ночь была удушающе жаркой и переполненной странными незнакомыми запахами, сквозь которые неизменно пробивались ароматы цветущего олеандра и запах моря.

Повсюду в киосках можно было видеть дешевые товары довольно низкого качества. Что касается фруктов, то торговцы наверх выставляли самые спелые и красивые персики или арбузы, а под ними обычно лежали незрелые или подпорченные фрукты, но, боже мой, ведь всюду в мире торговцы поступают именно так. Пусть овощи дряблые, но ведь их можно заменить более свежими. Во всех маленьких харчевнях на витринах были выставлены красивые фарфоровые мисочки с едой, которая с виду казалась изысканной, но когда мы ее попробовали, выяснилось, что на вкус она гораздо менее привлекательна. Но не важно, ведь еда в отеле всегда была вполне приличной.

Мы набрели на целый квартал, состоявший из магазинов, которые торговали исключительно мануфактурными изделиями. Одежда, главным образом европейского покроя, была сшита безобразно, но стоила смехотворно дешево. Нам пришлось потратить немало усилий, чтобы купить несколько рубашек для Ханса, ведь после путешествия по России у него совсем не осталось одежды. Удалось найти одну-единственную рубашку, хотя и она оказалась не совсем подходящей ему из-за слишком коротких рукавов. Японцы вроде бы не выглядят уж такими маленькими, но это невольно обнаруживается, когда пытаешься купить в Японии что-либо из готовой одежды или обуви. Только тут и начинаешь понимать, насколько европейцы выше и крупнее.

Вход в японские храмы, или «дории», представляет собой старинное каменное сооружение серого цвета, такие входы можно увидеть на многих улицах. И вот среди всех этих торговых палаток и киосков, среди всеобщей суеты мы обратили внимание на вход в маленький синтоистский[52] храм, как всегда окруженный каменными львами, фонарями, разного рода оградами и еще бог знает чем. Под старой елью, которая отбрасывала большую тень при входе в храм, теперь располагалось нечто похожее на тир; огромный куст цветущего олеандра раскинул свои ветви и над крышей храма, и над киоском, где продавалась минеральная вода. Видимо, весь этот торговый квартал был построен на территории, изначально принадлежавшей храму.

Мне представляется, что любому иностранцу очень трудно осмыслить даже маленькую толику тех религиозных представлений и верований, которыми живут японцы. Одни говорили мне, что самое важное для них — принимать участие в различных церемониях и произносить предписанные их религией молитвенные формулы. Другие утверждали, что само отношение японцев к жизни является фундаментально религиозным до такой степени, что нам, европейцам, не дано этого понять. Ведь в целом мы, так сказать, отпетые материалисты, наша вера в духовную реальность сведена до уровня предположений или неясной надежды. В то время как для японца такие понятия и категории, как родина, императорский дом, умершие и еще не рожденные представители его рода, смена времен года, природные особенности ландшафта, растительная жизнь, — являются лишь проявлением нематериальной реальности. Сами же боги и духи и души умерших воспринимаются японцем как конкретные образы реальности, которые верующий человек способен в какой-то мере осознать так же, как и свою причастность к ним, но некоторые он никогда не в состоянии понять до конца. По крайней мере, именно так когда-то можно было охарактеризовать сознание японцев. Однако в настоящее время официальная религия является лишь придатком господствующей политической системы, при которой представители правящей партии, сами будучи агностиками, сохраняют, тем не менее, свое абсолютное господство над верующим народом, требуя от него все новых жертв и налагая на него все новые и новые ограничения во имя политики этой партии и удовлетворения ее алчности.

Одна моя норвежская знакомая, которая живет здесь, в Японии, более 20 лет, убеждала меня в том, что японцы очень богобоязненны и живут в соответствии со своей верой и что мы могли бы многому у них поучиться. Так, например, сын ее экономки недавно стал буддистским священником, и моя знакомая заявила, что мы все могли бы только мечтать о том, чтобы наши норвежские пасторы вели столь безупречный образ жизни, служили своей церкви и своим собратьям столь же бескорыстно и самоотверженно, как этот молодой японский священник.

В то же время находятся и такие, кто почему-то считает, что японцы по своей природе вообще не религиозны, но это мнение оказывается совершенно несостоятельным, если вспомнить, например, историю католической церкви в Японии. В XVII веке тысячи японских католиков приняли беспримерные страдания и мученическую смерть. И впоследствии потомки этих мучеников сохраняли приверженность своей религии, вопреки тому что их святыни были разграблены, священники уничтожены и у них не было возможности отправлять свои религиозные обряды в течение более двух столетий. Когда в 1873 году старинные указы, запрещавшие христианскую веру в Японии, были наконец отменены, то оказалось, что в Японии, несмотря ни на что, сохранилось более двух тысяч католиков, прежде всего в Нагасаки и его окрестностях. Если бы я знала заранее, что наше пребывание в Японии так затянется, тогда, конечно же, мы с Хансом совершили бы паломничество к месту мученичества и в католический собор в предместье Нагасаки.

Повсюду в Японии мы видели, как в храмы течет нескончаемый поток людей, в основном мужчин. У входа в храм каждый совершает особый религиозный церемониал, который заключается в следующем: молящийся дергает за веревочку, чтобы звоном колокольчика пробудить к себе внимание богов или духов; после этого он опускает монетки в коробку перед барьером, отделяющим алтари наиболее важных святых от другой части храма; там, за этим барьером, размещены различные предметы религиозного культа, значение которых мне непонятно, но все они очень красивые; затем молящийся хлопает в ладоши, производит целую серию церемониальных поклонов и, наконец, постепенно отступает назад. Мне довелось видеть, как возле маленького храма в торговом квартале в Кобе звонят целые дни напролет.

Многие из синтоистских храмов посвящены памяти известных людей, которые своими деяниями, так или иначе, заслужили благодарность потомков. Так, например, дом, в котором жил генерал Ноги, в настоящее время превращен в храм, святилище, где обитает дух покойного. В предместье Кобе находится большой храмовый комплекс, посвященный Кусуноги-Массасиге, который является для японцев символом любви к родине, верности императору и образцом храбрости. Есть также храм духа Нитте-Юсисаде, который в 1337 году проиграл морское сражение с предательской повстанческой армией и, в конце концов, совершил харакири. В парке, разбитом вокруг этого храма, выставлены трофеи, связанные с победами японцев в войнах новейшего периода: русские пушки из Порт-Артура, части российских самолетов, а также трофеи, вероятно связанные с военными действиями Японии в Китае, хотя я и не могу сказать наверняка. О том, что Япония ведет войну, со всей очевидностью свидетельствовало огромное количество молодых людей в этом храме, которые переходили из одного помещения в другое, совершая религиозные обряды. Перед многочисленными алтарями развевались небольшие вымпелы и длинные полоски бумаги, расписанные иероглифами, здесь же можно было видеть тонкие деревянные дощечки с изображением сжигаемого жеребца. Обратная сторона оформлена таким образом, что ее можно было использовать как почтовую открытку и отправить прямо из храма. Парк вокруг храма очень красив, здесь стоят темные аллеи хвойных деревьев, по обеим их сторонам расположены каменные фонари и скульптуры животных — львов, черепах, лошадей. По аллеям прогуливаются молодые дамы с маленькими детишками, они отдыхают, пьют лимонад, который можно купить в многочисленных киосках, расположенных у дверей храма, кое-кто покупает сувениры. По-видимому, для японцев посещение храма является одновременно и развлечением, ведь религиозные церемонии перемежаются отдыхом в тени деревьев, посетители храмов наслаждаются архитектурой старинных зданий и красотой парков, которые представляют собой неотъемлемую часть храмовых ансамблей.

ГАЗЕТЫ запестрели сообщениями об арестах иностранцев и о явно растущей волне враждебных чувств по отношению ко всем неяпонцам, особенно к тем, кто говорит по-английски. Делясь своим мнением о жестокости японцев по отношению к населению оккупированного Китая, европейцы, проживающие в Японии годами, могли рассказать и о нагнетании жестокости внутри самой страны. Сами японцы так боятся своей полиции и ее методов, что часто пойманный вор кончает с собой прямо при аресте. Например, одна из моих знакомых, живущая в Японии, рассказала, что недавно было совершено ограбление со взломом ее летней виллы в горах, однако, хотя она прекрасно знает, кто это совершил, у нее не хватает духу выдать вора, догадываясь, что его ожидает. В последнее время и продажные женщины, и даже воспетые поэтами гейши ощутили на себе грубое, жестокое обращение со стороны японских клиентов, которые стали вести себя так, как обычно позволяли себе лишь пьяные матросы с европейских судов. Нам самым настойчивым образом внушали, что если мы вздумаем прогуливаться вдоль побережья в сторону Аккеси, мы должны вести себя крайне осторожно: ни в коем случае не фотографировать и не проявлять интереса к тем местам, что не входят в обычный туристический маршрут. Дело в том, что вся эта часть побережья является военной зоной, и иностранцы, попадая сюда, постоянно находятся под самым пристальным наблюдением.

Тем не менее нам было трудно себе представить, что Япония — страна, которая в настоящее время пребывает в состоянии войны. Первое впечатление было такое, что люди здесь ведут спокойную, размеренную жизнь, большинство японцев хорошо одеты, производят впечатление сытых и довольных. Они останавливаются на улицах, разговаривают друг с другом, улыбаются и кажутся жизнерадостными, при расставании они обмениваются поклонами и добрыми пожеланиями. Нищих в Японии тоже можно было встретить, но не в таком количестве, как, например, в Москве. На боковых улочках, на балконах сидят женщины и что-то шьют; на натянутых веревках у входа в каждый дом развешено свежевыстиранное белье; стайки ребятишек резвятся на улицах. В храмовых парках мне доводилось видеть группы подростков, больших мальчиков или девочек, которые сидели на скамьях и читали, у некоторых из них были этюдники, и они делали наброски. Продавцы во всех магазинах изысканно вежливы и всегда готовы выставить перед вами горы всевозможных товаров, имеющихся в магазине, но при этом никогда ничего вам не навязывают. То же относится и к обслуживающему персоналу на вокзалах и ко всем простым японцам; например, все встречавшиеся нам люди всегда с готовностью старались объяснить нам то, о чем мы их спрашивали, а порой предлагали помощь прежде, чем мы успевали попросить о ней.

Каждому, кто подобно мне когда-то в юности был очарован японскими очерками Лафкадио Херна,[53] трудно отказаться от образа, созданного им, хочется верить, что Япония и впрямь сохранила свою удивительную гармонию, насыщенную красотой и высокой, изысканной культурой, которой он наделил Японию, несмотря на индустриализацию, милитаризм по немецкому образцу и попытки европеизации. Возможно, что Херн идеализировал Японию, когда писал свои очерки, и японская действительность никогда не была столь поэтична, как он ее представил. И все же меня лично не покидает мысль, что многочисленные свидетельства ее высокой, постоянно совершенствуемой художественной культуры, черты которой проявились и в архитектуре в целом, и в садово-парковой архитектуре в частности, и в развитии цветоводства, культуры, уровень которой несравненно выше западного, а также мое впечатление от всех предметов японского искусства и художественных промыслов — все это вместе взятое позволяет по-прежнему видеть Японию в радужном свете. Невольно хочется верить, что во всем плохом виновата лишь правящая клика; это она захватила власть в государстве, устранила из политической жизни нации демократические силы, которые более адекватно выражали национальные интересы; поэтому именно она, эта клика, а не кто иной, несет ответственность за все японские преступления по отношению к соседним народам. Мне доводилось слышать, что это политическое течение, которое китайцы называют «ниппизмом»,[54] представляет собой жесткий, восточный вариант тоталитаризма, ответственность за него целиком и полностью лежит на правящей в стране партии; сам народ в значительно степени является жертвой этой партии, хотя отчасти оказывается и соучастником ее деяний.

«Мы улыбаемся и улыбаемся, но наши сердца плачут», — так процитировала слова своей японской подруги одна моя знакомая норвежка, она давно живет в Японии. Ее японская подруга только что получила из Китая уже пятую белую шкатулку с прахом родственника. У нее погибли на войне два сына, два брата и два племянника, теперь у нее остались только муж и один сын, который находится на фронте.

Несколько раз на улицах нам попадалась на глаза похоронная процессия, это хоронили солдат: мы видели автобусы, в них сидели офицеры, каждый придерживал маленькую урну с прахом погибшего на белом полотнище, конец которого свободно спускался вниз; вокруг сидели одетые в траур женщины.

И все же потери японцев в войне с Китаем можно считать незначительными, если сравнивать с числом погибших во время Первой мировой войны в Европе, в любой из стран, подвергнувшихся немецкой агрессии. Как мне представляется, это связано с тем, что волю народа к свободе не так легко сломить, особенно если есть угроза самому его существованию. Воля к победе, ратные подвиги — это отнюдь не восторг перед войной, это просто инстинкт самосохранения, все остальное — выдумки и демагогия. Однако вполне очевидно, что захватническая политика японской правящей клики находит поддержку у значительной части населения. Мечта стать господами на широком пространстве Тихоокеанского региона, получить возможность использования чужих природных ресурсов неизбежно привлекает многих в стране, столь густонаселенной и, несмотря на незаурядную красоту, столь бедной полезными ископаемыми. К сожалению, теперь уже нет возврата к старым временам, когда движущей силой японского общества были только этические и эстетические стремления.

Тот факт, что война, развязанная Японией, приносит самим японцам страдания и лишения, не особенно удручает те слои населения, что связывают свои надежды с будущим, а оно, якобы, наступит в результате захвата чужих территорий. Отдельные ограничения, что уже теперь вынуждены претерпевать жители Японии, производят забавное впечатление. Так, японских женщин призывают вернуться от стрижек и перманента к традиционным японским прическам. Образцы старинных японских причесок, они, как говорят, являются подлинными произведениями искусства, мне видеть не случалось (но вероятно, их до сих пор используют в особо торжественных случаях). В настоящее же время большинство японок носит достаточно простые прически, которые им очень идут. Обычно они делают прямой пробор, а основную массу волос зачесывают по бокам свободной волной, собирая бόльшую часть на затылке. Если они делают короткую стрижку или носят волосы средней длины, а особенно перманент на американский лад, то это их просто уродует. То же самое относится и к одежде: в национальном костюме японки кажутся одинаково красивыми и изысканными, насколько я могу об этом судить, но в европейском платье выглядят нелепыми и безвкусно одетыми; тут они абсолютно не способны проявить вкус в выборе цвета и фасонов. Впрочем, одежда, которую я видела в некоторых магазинах, торгующих европейскими товарами, так же как мебель, картины, безделушки, была очень низкого качества. Дело в том, что не только бюсты Гитлера кричали о своем немецком происхождении, но и бόльшую часть продававшихся здесь европейских товаров составляло немецкое барахло, дешевое и безвкусное. Мне кажется, что измена хорошему вкусу, связанная с восприятием образцов иной культуры, проявляется и с той, и с другой стороны. Мне много раз попадались на глаза так называемые японские «художественные изделия», которые туристы скупают целыми грудами, прельщаясь их дешевизной. При виде их естественно возникает мысль, что они произведены исключительно для иностранного туриста, ни один японский бюргер, ни его жена не принесут подобного в свой дом. «Прекрасные» кимоно, сшитые из блестящего шелка, густо расшитые сражающимися драконами, с золоченым орнаментом в виде вьющихся глициний, пионов, ветвей сливы и тому подобного, причем очень грубо выполненные и кричащих цветов. За них, как я подозреваю, ни один японец не даст и ломаного гроша. Однажды я поделилась своими соображениями с продавцом одного из больших магазинов шелковых изделий на улице Мономати, там, где находятся все самые шикарные магазины. Он засмеялся, подошел к другому концу прилавка и достал несколько прекрасных хлопчатобумажных, приглушенных тонов кимоно свободного покроя, а также одноцветные шелковые кимоно, украшенные лишь скромным орнаментом в стиле раннего или позднего Средневековья. «Вот я показываю вам то, что нравится и нам самим, но ведь вы, иностранцы, как правило, предпочитаете покупать такие вещи, которые могут крикливо свидетельствовать, что вы истратили достаточное количество денег».

Я зашла в этот магазин для того, чтобы купить натуральной чесучи[55] на рубашки и пижамы для Ханса и на летние платья для себя. Ведь мы обошли весь город, обследовали все отделы самого большого универмага в Кобе, а также множество разных магазинчиков и лавок, да так и не смогли найти ничего из готовой одежды, в которой мы сейчас так нуждались. Значит, придется шить на заказ. На одной из улиц, прилегающих к нашему отелю, полным-полно разного рода ателье и пошивочных мастерских. Но оказалось, что во всем Кобе никакой ткани, кроме искусственного шелка, в продаже нет. Любезный продавец объяснил нам, что японский натуральный шелк полностью вывозится за границу, он идет на парашюты.

По всей улице, ведущей к отелю «Тор», где мы жили, располагались магазины, целиком специализирующиеся на продаже товаров туристам из Европы и Америки. Теперь торговля резко сократилась. Здесь нам предлагали действительно красивые фарфоровые вещицы, черные лакированные шкатулки, полудрагоценные камни и покрытые эмалью медные изделия. Цены были просто смешными. И тут, несмотря на обычную, присущую японским продавцам услужливость и искренность, мы не могли не заметить, что эти изделия более примитивны, нежели те старинные, которые можно было увидеть в этом же магазине. Согласно японской художественной традиции, оттенки зеленого цвета должны перемежаться оттенками золотистого, и только таким образом зелень приобретает свою подлинную яркость и блеск. Все подлинно художественные изделия в Японии расписываются натуральной золотой краской. Однако в настоящее время использование золота для подобных работ невозможно.

Конечно же, такого рода ограничения оказывают лишь незначительное влияние на жизнь простого люда. Случалось и другое: иногда месяцами нельзя было найти ни щепотки белой муки, на что особенно жаловались домашние хозяйки из Европы, так как они не могли готовить привычные им супы и соусы, печь печенье и булочки. При этом в отелях продолжали продаваться слойки, так что весьма вероятно, здесь-то все необходимое для выпечки было.

 

 ...  10



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх