Возвращение в будущее

Япония испытывала острый дефицит топлива, поэтому и сами японцы, и живущие здесь иностранцы с тревогой думали о предстоящей зиме. Все опасались, что зимой будет ощущаться нехватка даже древесного угля. Пожалуй, иностранцы более болезненно переживали это, так как японцы привыкли с покорностью переносить холода.

Ходили тревожные слухи о возможной нехватке риса, основного продукта питания нации. Наши знакомые предупреждали: «Ни в коем случае не заказывайте рисовых блюд в японских ресторанах: японцы так любят рис, что готовы буквально вылизывать тарелку, чтобы ни одна рисинка не пропала, поэтому можно быть уверенным, что они собирают остатки риса с тарелок одних посетителей и подают их следующим».

Мы, правда, слышали, что прогнозы насчет урожая вполне оптимистичны. И все же Япония не в состоянии целиком обеспечить свой народ собственным рисом, и бόльшая часть населения питается импортным рисом худшего качества, но зато более дешевым. Япония вынуждена закупать рис в странах Вест-Индии, но, правда, на условиях, которые диктует она сама.

Постепенно мы стали понимать, что люди в Японии вынуждены жить по тем же законам, по каким они живут в других тоталитарных государствах. Уровень жизни народа постепенно снижается, хотя в настоящее время Япония еще не достигла его падения в той степени, какая характерна для таких государств, как Германия или Советская Россия. Но и здесь народ вынужден переносить все новые и новые лишения в виде нехватки разного рода предметов потребления, которые человек привык считать естественными и привычными; рядовой человек постепенно лишается возможности жить в соответствии со своими желаниями и склонностями; во время нашего пребывания даже выходящие на английском языке газеты были заполнены «патриотическими» воплями о том, что настал час проявить героизм, подавить в себе стремления к материальным благам ради великого и прекрасного будущего, при котором наступит всеобщее процветание. Но когда обещанное процветание наступит, об этом в газетах не говорилось ни слова, бог его знает, когда оно наступит. Единственное, о чем можно было узнать из газет, так это о том, что рай на земле для жителей Японии может наступить только в результате завоевания и ограбления соседних стран.

СУДНО «Президент Кливленд» опаздывало, оно не пришло в назначенное время в первый раз, а потом еще дважды. Время ожидания продолжалось, и каждое утро я просыпалась, разбуженная пронзительным стрекотом цикад, который напоминал звучание своеобразного оркестра. Стрекот доносился со стороны поросшего лесом горного склона, куда выходило окно моего номера в отеле. По отвесным склонам карабкались японские мальчишки с прутиками, обмазанными клеем; они ловили цикад и засовывали в крохотные коробочки-клетки из щепочек и соломы: здесь принято держать этих насекомых дома, так же как мы держим канареек; японцы находят издаваемые ими пронзительные звуки очень красивыми. Постепенно привыкнув к ним, я согласилась с этим. Теперь мне кажется, что стрекот цикад и шарканье деревянных башмаков по булыжнику составляют характерную звуковую симфонию Японии.

Стояла удушающая жара. Грозы и ливни, которые случались почти каждый день к вечеру, охлаждали воздух всего лишь на несколько часов, а потом жара становилась еще более нестерпимой. А ведь у меня была куча дел, вынуждавших меня без конца ходить по городу. То мне надо было зайти в офис мореходства, то попасть на примерку. Кроме того, был еще и наш несчастный пражанин, которого задержали в Цуруге, и мы пытались хоть как-то помочь ему. Вместе с мистером Г. мы обходили различные консульства и учреждения, связанные с помощью беженцам.

Однажды ко мне в отель на чашку чая зашла одна молодая еврейская дама. Выглядела она очень изможденной в связи с постоянным переутомлением и теми трагическими событиями, свидетельницей которых ей довелось быть в течение многих лет. Она рассказала, что недавно к ним, в приют для беженцев, прибыли поляки, человек сорок, все они были заключенными концентрационного лагеря, за их освобождение боролись, и вот наконец им сообщили, что их выпустят из лагеря и они получат разрешение уехать, но тут пришли немецкие конвоиры и сказали: «Ничего подобного, ни в какую Россию вы не поедете, вас казнят, и тем способом, каким это принято здесь у нас». Этих людей отвезли в крематорий и закрыли в печи. Охранники сказали им, что включили электрический ток. Люди, совершенно потрясенные и измученные всем пережитым, были уверены, что вот-вот скоро сгорят, и им казалось, что постепенно становится все жарче и жарче. Двое из них умерли от разрыва сердца, другие сошли с ума, это продолжалось два часа, после чего их выпустили. Конвоиры со смехом объяснили им, что это была просто шутка. Этим полякам удалось выехать из Германии. Вот такую историю рассказал один из новоприбывших моей знакомой. Этот человек прожил на свете немногим более двадцати лет, но был уже совершенно седой.

В одно прекрасное утро наш знакомый пражанин вошел в зал ресторана отеля, мы все в это время сидели за завтраком, мы тут же вскочили со своих мест, бросились к нему и так бурно пожимали ему руки, что чуть не вывернули ему суставы, ведь мы были так рады снова увидеть его. Правда, оказалось, что единственное место, куда ему дозволялось ехать, был Шанхай, а та сумма денег, которой мы совместными усилиями снабдили его, конечно же, была ничтожной, учитывая неустойчивость его положения. Так что жизненные перспективы у него были довольно неопределенны, весьма сомнительно, чтобы ему удалось получить в Шанхае какую-то работу, и, уж во всяком случае, у него не было никаких надежд заниматься своей любимой художественной керамикой. И все же это было лучше, чем ничего.

Между тем оказалось, что мы с Хансом располагаем некоторым временем, чтобы посетить Нару, это займет у нас два дня. Сам город Нара расположен у подножья низкого, поросшего лесом холма, за ним простирается большая равнина, как бы обрамленная плавно протянувшимися цепями гор, ничуть не похожими ни на острые вершины возле Цуруги, ни на горную гряду Рокко за Кобе. Времени у нас было не так много, поэтому мы не могли даже и думать о том, чтобы осмотреть сам город, я считала, что нам важнее увидеть хотя бы Хорюдзи, один из самых старинных буддистских монастырей в стране, где собраны сокровища старинного японского искусства, прежде всего скульптура и живописные полотна, которые мне доводилось видеть когда-то на фотографиях и книжных иллюстрациях, я и не мечтала, что когда-нибудь увижу их воочию.

Мы ехали на автомобиле среди полей, засаженных овощами, проезжали залитые водой рисовые поля, на которых можно было видеть ярко-зеленые всходы. Между травянистыми холмами виднелись красно-фиолетовые соцветия бобов. И тут-то я поняла, почему одна из самых очаровательных героинь в старинной японской новелле звалась Мадам Бобовый Цветок. Конечно же, у японских крестьян очень тяжелая жизнь, видно, что они очень бедны, их спины согнуты от тяжелого труда, кожа темно-коричневая от палящего солнца, лица прорезаны глубокими морщинами, что, впрочем, характерно для крестьян по всему миру. Они ходят босиком, ухаживая за посадками, на голове носят желтые широкополые соломенные шляпы, по форме напоминающие шампиньоны. Но даже эти беднейшие люди, тем не менее, причастны к драгоценному сокровищу своей страны, каковым, по моему мнению, является доведенный до совершенства художественный вкус, не имеющий никакого аналога у нас в Европе. Любой деревенский домик, мимо которого мы проезжали, выглядел очень красивым, а отдельные можно было назвать настоящими шедеврами, столь удивительно совершенные линии характеризовали изгибы соломенных крыш и очертания стен. Стены домов выполнены из некрашеных, сверкающих чистотой отделки гладких досок, обработанных умелыми руками, так что каждая древесная порода демонстрирует свою красоту и своеобразие. Эти дома настолько органично вписываются в окружающий пейзаж, что кажутся более естественными, чем сама природа. Деревенские храмы обычно отгорожены от дороги водоемом, на поверхности воды лежат, закрывая друг друга, большие круглые листья лотоса, их желтовато-белые цветы поднимают свои головки среди листьев и изящных кормушек для птиц, по форме напоминающих урны.

Войдя в храм Хорюдзи, попадаешь в особый мир. Я не знаю, как теперь, но мне известно, что раньше это было место, где люди стремились постичь духовную красоту, скрывающуюся за изменчивыми формами материального мира, с его страстями и потрясениями, это место, где можно прикоснуться к вечности. В тени под старыми кедрами и криптомериями расположились длинные приземистые деревянные строения храма, серо-коричневые от времени, покрытые серо-голубой глазированной черепицей, кое-где поросшей мхом; среди тонких и легких, как птичьи перья, золотистых стеблей бамбука поднимались пагоды и павильоны. С первыми каплями дождя усилился запах земли, незнакомых цветов и такой родной с детства запах хвои.

Часть художественных изделий, которыми владеет храм Хорюдзи, демонстрируется посетителям только в определенные дни в году, но и того, что нам удалось увидеть, вполне достаточно для полного восхищения. Во многих предметах старины совершенно очевидно влияние индийского искусства, что же касается скульптур и картин, то они, как мне кажется, по мере утраты этого влияния и осознания своей самобытности, становились все более прекрасными, приобретая японское своеобразие и неповторимость. Небольшого роста седовласый служитель храма, у которого было красивое узкое лицо и карие ясные, как вода в лесном озерце, глаза, водил нас по территории храма. Я не могу судить, была ли это всего лишь японская вежливость или этому пожилому человеку действительно было приятно видеть перед собой слушателя, который проявил такой интерес к его религии, но он изо всех сил старался на своем ломаном английском просветить Ханса, объяснить ему, что являют собой Будда и его различные воплощения, какой смысл заключен в изображениях всех этих странных индийских богов, мудрецов, отшельников и парящих ангелов. Ханс задавал служителю много вопросов, и чем больше он расспрашивал и допытывался, тем более любезным и доброжелательным становился этот старик — хранитель сокровищ; он старался растолковать моему сыну смысл церемоний и ритуалов, которые проводились в это время вокруг нас в разных частях храма. Мои же вопросы он пропускал мимо ушей, не обращая на них внимания, ограничиваясь лишь вежливой улыбкой и покачиванием головы. В конце концов, я стала вести себя так, как это свойственно всем японским женщинам, то есть стала сопровождать «своего мужчину и повелителя», Ханса, на почтительном расстоянии и в молчании.

Парк в Наре, в соответствии с тем, что пишет туристический справочник, является самым красивым парком в стране; поначалу он был закрыт завесой дождя, но потом предстал перед нами как сказочный, словно увиденный во сне, пейзаж. Естественно, мы вышли из автомобиля для того, чтобы посмотреть на знаменитых здешних косуль, их в этом парке тысячи, и они бросаются бодать гостей, если им покажется, что угощения недостаточно. Нас они буквально замусолили и вылизали, тыкаясь мордами. Потом мы снова сели в автомобиль и поехали мимо храмов, которые уже окутывала тьма; храмовые здания стояли совсем рядом с лесом, и в вечернем свете казалось, будто лес поглощает их, вбирая в себя. Наш автомобиль проезжал между серо-зелеными лужайками с выцветшей травой, где можно было видеть, словно на художественном полотне, силуэты коричневатых косуль, которые паслись около стоящих в ряд криптомерий и елей, ехали мы и по изогнутым арочным мостам, перекинутым через бурные, пенящиеся ручьи. Таков был наш обратный путь в город. Вспоминая свои тогдашние впечатления, я всегда думаю, что если это был сон, то так хочется, чтобы он приснился снова.

У себя дома, в Норвегии, мы всегда гордились своими старинными деревянными постройками. По крайней мере, в течение тысячелетия, начиная с эпохи викингов и вплоть до XVIII века, мы строили из своей древесины корабли, дома и церкви. Длительное и весьма близкое соприкосновение с этим природным материалом, широкое использование его позволили довести плотницкое дело в нашей стране до совершенства, равного которому нет во всей Европе. Следствием этого, несомненно, стало развитие художественного вкуса, он присущ построенным нашими предками кораблям викингов, рыболовным судам, старинным церквам, а также крестьянским усадьбам. Так приятно было увидеть в Японии, в архитектуре некоторых из старинных зданий, что я осматривала снаружи, в отдельных чертах удивительное конструкционное сходство с постройками в Норвегии. Но при этом нельзя не признать, что архитектура получила здесь значительное развитие и характеризуется большим богатством и разнообразием форм. Отчасти причиной тому являются климатические условия. Они давали японским архитекторам возможность развивать и совершенствовать наружные конструкционные формы деревянной архитектуры, внедряя различные декоративные элементы, в то время как в Норвегии всегда культивировали резьбу и красочную роспись по дереву внутри жилищ. В Японии дом и сад в течение вот уже более тысячи лет составляют единое целое благодаря открытым верандам и раздвижным панельным стенам.

В Норвегии же садоводство является сравнительно новой областью. Начиная с периода Средневековья мы знаем примеры, когда сады закладывались при монастырях, в некоторых крупных усадьбах и в маленьких городках, но лишь в XVIII веке в Норвегии возник подлинный интерес к садоводству. Одним из факторов, стимулировавших развитие японского зодчества, стало многообразное влияние китайской и индийской культуры, привнесенное сюда буддизмом. Так, характерной чертой буддистских храмов являются пагоды, синтоистские же храмы, возникшие ранее, характеризуются более простыми архитектурными формами.

Храм Санью-Сангендо в Киото, сооруженный в 1252 году, произвел на нас, норвежцев, впечатление чего-то известного с давних пор и одновременно нового. Прежде всего, мы увидели длинный четырехугольный зал, крыша которого опиралась на несколько рядов массивных деревянных колонн; залы для пиров во дворцах наших королей, судя по описанию в сагах, относящихся к тому же историческому периоду, должны были выглядеть весьма сходно. В этом храме находится тысяча статуй богини милосердия Каннон.

Это производит удивительно сильное впечатление. В огромном зале, куда вы попадаете, приглушенный дневной свет освещает множество изящных золотых статуй богини на круглых постаментах, на фоне красновато-коричневых деревянных стен и потолка; одно и то же изображение богини повторяется тысячу раз, статуэтки расставлены в пять рядов, каждый ряд на ступеньку выше предыдущего. Изображение Каннон является сильно стилизованным и символизирует собой благословенный покой. Посреди зала расположены троны, на которых восседают наиболее крупные статуи богини, больше тех, что стоят по бокам фигуры Каннон, восседающей на троне-лотосе Будды. А может, это скульптура самого Будды, не знаю, ведь японское представление о вечном милосердии лишено признаков пола. Эти в высшей степени странные существа не производят впечатления каких-либо ущербных, напротив, от них исходит ощущение изначальной жизненной материи, где мужское и женское начала еще не были разделены. Ханс объяснил мне, что, насколько он понял, в соответствии с японскими верованиями, Каннон одновременно является Буддой, а Будда является богиней Каннон, то есть перед нами божество — Будда, и все эти разные воплощения Будды представляют собой лишь постоянно меняющиеся формы единой сущности, которая скрывается и в каждом из нас. Таким образом, после долгих разговоров со служителем храма Хорюдзи Ханс уже мог и меня просветить в отношении буддизма.

Те впечатления, которые посетитель получает, находясь в храме, принадлежащем к незнакомой религии, не могут не быть ошибочными или, по крайней мере, не могут быть полностью достоверными. Посетителю может показаться, что данный предмет означает какое-то определенное понятие, в то время как для приверженцев этой религии он может иметь совершенно иной смысл. В этом полутемном зале, в котором выставлено столь огромное число статуй, символизирующих Божью милость, было невозможно не осознать, что все религии исходят из предположения о существовании зияющей пропасти между земным и божественным. И для того чтобы они соединились, необходимо через эту пропасть строить мосты, но при этом возникает сомнение, хватит ли наших дерзновенных усилий, чтобы самим воздвигнуть эти мосты, или же строителем таких мостов может быть лишь сам Всевышний, и в этом вопросе, наверное, и заключается главное расхождение между основными мировыми религиями. При этом ни один христианин, по крайней мере ни один католик, не станет отрицать присутствия твердой воли к наведению таких мостов, так что невозможно выйти из храма Санью-Сангендо, не будучи глубоко растроганным. Вечное и неизменное небесное милосердие, воплощенное в многочисленных скульптурных изображениях богини Каннон, вовсе не похоже на то чувство, которое возникает в нас, земных людях, и которое, подобно морской волне, готово быстро схлынуть и оставить после себя на берегу лишь обломки ненависти и жестокости. Это вечное и неизменное божественное милосердие не является органически присущим человеку и, таким образом, не может восприниматься как человеческое, земное, но к этому небесному милосердию мы можем прикоснуться, созерцая фигуру той, кого буддисты называют Каннон. И тогда божественное милосердие начинаешь воспринимать как вечную субстанцию, а то милосердие, на которое способны мы, люди, — лишь отражение небесного милосердия, олицетворяемого богиней Каннон.

Другие храмы, которые нам удалось все-таки посетить в течение этих двух дней в Киото, в городе, где, даже живя месяцами, можно получить лишь поверхностное представление о сокровищах японской культуры, не произвели на меня такого сильного впечатления, как храм Санью-Сангендо. Правда, они тоже показались мне красивыми, притягательными, как, например, итальянские виллы эпохи Ренессанса или старые английские поместья, хотя и на другой лад. Эти храмы расположены в парках, в которых входных ворот как таковых нет, и тем самым храмы как бы органически сливаются с лесом, покрывающим горные склоны, тонут в них; каждый из них, несомненно, жемчужина японской архитектуры. Часть храмов представляют собой очень легкие, воздушные сооружения, например, «золотой павильон», расположенный на берегу маленького пруда с зеленоватой водой и искусственными островками. Под мостиками, ведущими в этом павильон, сверкают золотые рыбки, а среди тростника и ириса на берегу ползают медлительные черепахи. Есть среди них и сооружения, производящие впечатление монументальных, таким представляется храм Киумидзу. Главный храм сооружен на специально сконструированной платформе, установленной над горной расселиной. На каждом повороте дороги, петляющей по парку мимо струящихся водопадов и прелестных лесных озер, можно увидеть небольшие храмы и пагоды, которые разбросаны повсюду среди зарослей бамбука, среди кленовых и хвойных кущ.

Муниципальный местный музей провинции Киото представляет собой просторное, современное, находящееся в идеальном состоянии здание. В нем размещены собрания прекрасных произведений японского искусства, в том числе художественных промыслов, большая коллекция стилизованных культовых скульптур, реалистически выполненные скульптурные портреты знаменитых мудрецов и духовных наставников прошлых времен; это на редкость живые, характерные изображения стариков, безобразных и красивых, каждый из которых демонстрирует свой неповторимый характер. Переходя из одного зала в другой, видишь множество произведений искусства, относящихся к разным эпохам и выполненных в самых разных стилях.

КИОТО и его окрестности являются местом действия потрясающего романа-эпопеи о принце Гэндзи, написанного мадам Мурасаки, где описываются его многочисленные любовные похождения. Создание этой книги относится к периоду между 1000 и 1020 годом, но действие в ней происходит еще на два поколения раньше. Что касается Европы, то она в это время пребывала «во тьме столетий»; у нас, в Норвегии, как раз закончилась эпоха викингов. Описываемая в романе Мурасаки атмосфера во многом напоминает XVIII век в Европе. Больше всего это похоже на «L’Ancien Regime», «старый режим»,[56] во Франции или на эпоху короля Густава в Швеции. Главный герой романа Гэндзи во многом напоминает фигуру фаворита Густава III — Густава Маурица Армфельта,[57] правда за исключением того факта, что Армфельт активно занимался военной и политической деятельностью. Хотя писательница и упоминает о занятиях Гэндзи государственными делами, но, как правило, перепоручает это другим, при том что и сама Мурасаки, как женщина, не очень-то и разбирается в этих делах. Героя ее повествования влечет совсем другое: он увлекается природой, искусством и дамами, то есть воплощает умение наслаждаться жизнью в соответствии со старинным японским идеалом. Так же как и у Армфельта, у Гэндзи есть жена, которую он любит, как никакую другую из своих женщин, что, впрочем, не мешает ему, как и Армфельту, бросаться завоевывать каждую встреченную женщину, которая пробудила в нем хотя бы малейший интерес. Описания такого же рода любви, как и в романе Мурасаки, мы встречаем в разных вариациях и с разной степенью выразительности в эротических произведениях «галантного века» в Европе. Это приключения, вызванные любопытством героев в эротической сфере или тем, что автору не хочется останавливаться в описании пикантной ситуации на половине пути, но при этом получается так, что многие из них перерастают в серьезные любовные истории, причем герои и героини этих произведений искренне переживают, изливая потоки слез, попадая в очень запутанные ситуации, пытаясь разобраться в своих собственных чувствах и чувствах своих возлюбленных. Мурасаки отличается удивительной наблюдательностью, описывая всю гамму чувств своих героев. Прошли столетия, и в Европе пробудился интерес к психологической миниатюре. Произведение Мурасаки кажется на редкость современным. Скорее искусство любви, которое она описывает, можно считать вневременным (хотя и не всегда актуальным), но отнюдь не общезначимым, ведь эти любовные истории всегда связаны с жизнью того общественного класса, у которого нет необходимости трудиться, чтобы обеспечивать себе средства к существованию или добиваться определенного социального положения.

Что же касается героинь Мурасаки, то для них главное — обладать красотой, хотя, может быть, еще важнее принадлежать к знатному семейству, а лучше всего быть в родстве с императорским домом, правда это не мешает им считать себя глубоко несчастными. При этом они презирают широкие слои простого народа, как об этом многократно свидетельствует текст романа; да и для самой Мурасаки простые люди как бы не существуют, их жизнь не является для нее настоящей жизнью. Согласно существовавшему в те времена мнению, женщина не может считаться привлекательной, если она не получила соответствующего образования: она должна быть духовно развитой, то есть должна быть в состоянии вести беседу, цитировать по каждому случаю какие-то стихи или самостоятельно импровизировать в стихотворном жанре на ту или иную тему, должна искусно играть на одном или нескольких музыкальных инструментах, кроме того, она должна уметь сочинять и писать каллиграфическим почерком изысканные письма. В романе Мурасаки все люди при императорском дворе, включая слуг, всевозможных прислужников и служанок, даже самого низкого уровня, грамотны, что кажется поразительным, стоит только представить, что японская письменность сама по себе не такое уж простое дело.

Сложная иерархическая система в обществе и тщательно разработанные правила этикета создавали множество проблем и психологических коллизий, среди них то наивное чувство превосходства, которое было присуще столичным жителям по отношению к провинциалам, особенно живущим в деревне; даже когда одна из героинь романа стала императрицей, будучи при этом родом из провинции, она мучается воспоминаниями о том, что она родилась в Аккеси; все это весьма напоминает эпоху рококо у нас в Европе. Когда только приступаешь к чтению этого длинного романа, оказываешься буквально завороженной и очарованной удивительными описаниями природы и тем, как изысканно и основательно раскрывает писательница внутреннюю сущность людей в определенном социальном контексте. Но постепенно эти описания становятся утомительными, надоедают до такой степени, что уже кажутся совсем невыносимыми, и когда чтение романа о Гэндзи подходит к концу, невольно радуешься тому, что эта эпоха миновала как в Европе, так и в Азии. Хотя никто не знает, что нам готовит будущее, каков будет мир, когда наконец закончится эта война, во всяком случае, я опасаюсь, что потребуется время, равное жизни нескольких поколений, пока будут залечены все раны, нанесенные ею. Но все же я считаю, что вкус к аристократическим идиллиям ушел в прошлое, по крайней мере на время.

В Японию эпоха Средневековья пришла после эпохи рококо, — это была рыцарская эпоха, период междоусобных войн между крупными феодалами и аристократами, наступивший после «галантного века». Японское Средневековье — время, когда власть императора стала призрачной, а простые люди вынуждены были страдать всякий раз, когда здешние «бароны», главы кланов, начинали бороться за уничтожение своих соперников и целые аристократические кланы с женщинами, детьми и всеми домочадцами и сторонниками погибали. Все эти события вполне соотносятся с подобными событиями в Европе в эпоху европейского Средневековья. Здесь также искусство и наука имели свои периоды процветания, несмотря на все мощные потрясения, происходившие в обществе, здесь также были периоды, полные религиозных страстей и религиозной нестабильности. Японская эпоха рыцарства заканчивается тем, что крестьянин по происхождению, гвардейский офицер Хидеоси убивает могущественного феодального властителя, мстя за смерть своего господина, уничтожает ряд могущественных кланов, в результате чего становится регентом при императоре.

Это было время начала формирования династии Сёгунов.[58] Когда Сёгуны правили в Эдо, императорский дом находился в Киото, и император являлся пленником своего божественного величия. Япония стала закрытой страной, куда невозможно было проникнуть иностранцу. Она была изолирована от внешнего мира, в ней происходило совершенно самостоятельное, независимое от внешних факторов, развитие этической и эстетической культуры, достигшей весьма высокого уровня, которую характеризовала система этикета, касающегося всех жизненных взаимоотношений и ситуаций, и при которой народ был строго разделен на касты. Но, несмотря на всю свою нищету, обездоленность, бедняки были, тем не менее, причастны к общей красоте и гармонии, царящим здесь, они могли участвовать в процессиях, посвященных праздникам цветов, церемониях, связанных с прославлением богов, духов умерших, а также в торжественных праздниках любви к детям. Так продолжалось до 1853 года, пока сюда не приплыл коммодор Перри[59] и не распахнул двери, закрытые до сего времени от всего мира. К чему в конце концов это приведет, никто не знает.

Мы, люди, живущие в тех странах, которые, так или иначе, были и остаются создателями и носителями европейской культуры и цивилизации, постепенно поверили в то, что пути развития нашей цивилизации являются выражением законов природы, что культурное развитие повсюду идет в соответствии с этими законами, только происходит это разными темпами, где-то быстрее, где-то медленнее. Те народы, у которых мы не можем распознать каких-либо черт этого развития, мы называем примитивными или отсталыми, нас не посещает сомнение в том, имеем ли мы право господствовать над такими народами, чтобы помочь им в развитии и вознаграждать при этом себя, эксплуатируя их земли и их рабочую силу. Сознательно или бессознательно мы исходили из того, что мировая история является, прежде всего, историей триумфов белого человека. Мировой прогресс, по нашему мнению, до настоящего момента состоял в том, чтобы европейский человек и его белые потомки в Америке имели полную возможность всестороннего развития. И вплоть до начала Первой мировой войны бόльшая часть людей относилась к данному пути развития с чувством доверия и оптимизма, полагая, что таким образом идет процесс формирования более совершенного и более мудрого человека, а также формирования более здоровых и счастливых условий жизни для всех людей. Продуктом такого исторического развития являются: английский чиновник или солдат, который всячески старается привить цветным подданным Британской империи свое собственное представление о цивилизации; немецкий Biedermann, крестьянин, entzuckt, восхищенный порядком и дисциплиной в империи Гогенцоллернов;[60] американский гражданин, который никогда не сомневается в том, что он живет в самой свободной, благословенной стране, хотя и осознает, что здесь наука, как ни в какой другой стране, вынуждена играть роль прислужницы денежного капитала; школьный учитель в Скандинавии, который с насмешкой отзывается о целых народах, — здесь, где каждый ребенок имеет возможность получить школьное образование, ценность которого, впрочем, весьма спорна. Все они, то есть каждый из них, пребывает в тайной уверенности, что именно его народ является вершиной на кроне древа человеческого рода. В подобной картине мира большую роль сыграл вульгарный дарвинизм. Постепенно случилось так, что идеи Дарвина, связанные с его теорией происхождения видов, из состояния научной гипотезы превратились в суррогат религии для просвещенных людей среднего класса, которые стали считать аксиомой принцип биологического развития от более «низких» (менее сложных) представителей к «высшим» (более сложным) организмам, и что якобы именно этот принцип и формирует развитие взаимоотношений между людьми, обычаев, законов, различных общественных форм, ход которых осуществлялся автоматически, ступенька за ступенькой, от низших к высшим. И этими самыми совершенными, высшими формами стали считать нас самих и наших ближайших предков. Но дело в том, что подобный оптимизм у белого человека, безусловно, связан с христианством, неотъемлемой частью истории белого человека. Предшественники христиан, язычники, — греки и римляне, а также древние скандинавы или краснокожие, так же как и народы Азии, привыкли думать, что золотой век был где-то позади. Для большинства из них настоящее всегда было суровым, будущее — неясным и тревожным, полным опасностей; возникшая два тысячелетия назад христианская церковь заявила о том, что Царство Божие грядет, обратившись к внутренней убежденности человека. При этом церковь не брала на себя смелость заявить, когда именно это произойдет. Она лишь постоянно напоминает нам о том, что наши поступки и действия фактически во многом препятствуют приходу Царства Божия на землю.

Есть многое в истории развития человечества, что проглядел вульгарный дарвинизм, а может быть, просто не сумел понять. Например, по мнению приверженцев теории дарвинизма, биологическое развитие происходит без участия сознания или взаимодействия между отдельными организмами. Когда наши предки с энтузиазмом восприняли теорию биологической эволюции, соотнеся ее с общественным развитием, то они все же не могли не заметить многообразие такого рода факторов развития человечества. Будь то большие или маленькие сообщества, в них всегда предубеждение против всякого рода новшеств сосуществует с потребностью в обновлении, любовь к старым, привычным формам соседствует с бунтом против них, страх и надежда уживаются рядом с ненавистью и любовью, жажда власти тоже может стать созидающим фактором; и чтобы примирить эти противоречия, наши предки обратились к поэтическим образам, ведь известно, что издавна наша душа стремилась излить свои впечатления образным языком, с помощью разного рода притч и сказаний. Примером тому может служить Карл фон Линней, который в труде «Бракосочетание цветов» изложил свои наблюдения, связанные с размножением цветов. При этом в нем решительно возобладал поэт, он изложил свои научные идеи красочным языком, таким, каким писали поэты эпохи рококо, любимыми эротическими образами которых были любовные игры цветов, представленных ими в виде бабочек. Несомненно, Линней вполне осознавал, что является истинным научным наблюдением, а что — игрой воображения. Сторонники теории Дарвина не догадывались о таких вещах, и в этом их трагическая ошибка. Они не осознавали, например, что есть такой фактор, как способность организма сопротивляться изменению среды, способность выживать во времена природных катастроф, приспосабливаться и обеспечивать продолжение своего вида в период изменяющихся условий таким образом, что способными к выживанию оказываются отнюдь не «самые высокоразвитые, достигшие наивысшего развития» организмы. Так, например, морское животное мечехвост гораздо старше человека как вид и, возможно, переживет нас. И тем не менее нельзя не признать зерно истины, которое содержится в древних мифах и легендах, в представлениях о том, что народы Европы на всем протяжении своей истории неуклонно развивали свою культуру в сторону совершенствования и развития благородных идеалов. А выходцы из Европы привнесли свое культурное наследие в Новый Свет, который возник по ту сторону Атлантического океана, и дали этой культуре новое самобытное направление, высадив ее ростки на почву под новым небесным сводом.

Неуклонное стремление обеспечить всем людям определенные права и свободы всегда было присуще западноевропейским народам, невзирая на то что изначально они не ставили своей задачей обеспечить всем членам общества равные права. Конечно же, эта тенденция развития порой прерывалась и отходила на задний план, и тем не менее ход развития неуклонно шел к тому, чтобы обеспечить все большее и большее равенство и расширить сферу свободы для всех. Мысль о том, что все люди — братья, несомненно, принадлежит христианству. Мы все — братья, так как все мы — дети одного и того же Создателя, все причастны первородному греху, то есть тому событию, когда первые люди совершили грех, когда они не смогли достойным образом распорядиться тем божественным достоянием, которое получили от Создателя. Все мы — наследники Божьей благодати, милости, которую принес нам Христос, наш брат, пострадавший за человечество. Но, к сожалению, отнюдь не все христианские народы сделали тот же вывод из учения о братстве людей во Христе, какой сделали западные европейцы и американцы: любое общество на земле должно постепенно прийти к обретению свободы и равенства для всех людей. Увы, некоторые христианские народы вполне спокойно относятся к тому, что какие-то наши братья во Христе имеют гораздо более высокий социальный статус, нежели другие, хотя все имеют единого отца — Создателя; выходит так, что они как бы получают неравное наследство от родного отца. Это характерно, к примеру, для Германии, страны, жители которой издавна были на редкость богобоязненными христианами. Однако крестьяне в этой стране долгое время оставались порабощены и пребывали в нищете, как ни в какой другой стране, привилегированные классы смотрели на них с презрением, и так было во многих частях Европы. Но не в Скандинавских странах, где крестьянин, «бонд», в Средние века было почетным званием, настолько почетным, что в XII веке норвежский король пишет в стихах: «Нет иных людей милей, чем бонды для меня». Немецкий крестьянин постоянно подвергался оскорблениям и поношениям, над ним издевались так грубо и беспардонно, что об этом отвратительно читать во многих средневековых хрониках. А когда в эпоху Реформации немецкие крестьяне восстали проти

 

 ...  11



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх