Возвращение в будущее

Возвращение в будущее

ВСЯКИЙ раз, когда я слышу громогласные призывы к миру со стороны Великобритании или со стороны других демократических государств, слышу о посланиях, которые «люди доброй воли» регулярно публично провозглашают, мне тут же приходит на ум старая, хорошо известная норвежская пословица: «Не делите шкуру неубитого медведя».

И тем не менее в нашем распоряжении имеются достоверные факты, которые стоит взять на заметку и обдумать. Естественно, мы исходим из того, что демократические государства сумеют уничтожить дикого зверя — фашизм. Если же мы не преуспеем в этом, тогда мы вообще не сумеем обеспечить будущее своих народов. В таком случае придут другие, чтобы вывести человечество из наступившего мрака. Нам пока неведомо, будем ли это мы сами или же наши потомки вместе с теми, кто через столетия с трудом выйдет на свет божий и вновь начнет созидательную работу. Я убеждена в том, что правители тоталитарных государств совершенно не способны создать какой бы то ни было «новый порядок». Но никто не знает, сколь фундаментальными будут разрушения, которые принесут эти государства своим жертвам, если их господство продержится достаточно долго. Многие обладающие высокой культурой народы могут быть сметены с лица земли. Может случиться так, что остатки этих народов, низведенные до положения феллахов или бедных кочевников, будут обречены вести растительную жизнь, обитая на руинах городов, построенных их предками, среди свидетельств исчезнувшей прекрасной, изысканной культуры. У нас нет никакой гарантии, что нас не ждет такое будущее. Поэтому цель демократических государств в этой войне заключается в том, чтобы сохранить свою жизнь, свое существование как демократических государств. И мы надеемся, мы с этим справимся.

И тогда мы сможем снова продолжить путь, ведущий нас к будущему. Этот путь не будет легким. Работа, связанная с разбором завалов, оставленных этой войной, может оказаться невероятно тяжелой. Ведь придется заново создавать нормальную жизнь для многих народов после того, как здоровье и благополучие миллионов людей окажутся разрушенными от недоедания или откровенного голода; из-за войны целое поколение детей в том возрасте, когда формируется личность, было вынуждено жить в ужасных, немыслимых условиях. Нашим городам предстоит возрождение из пепла, для чего необходимо будет воссоздать прежний социальный и экономический порядок на развалинах того порядка, который воцарился во время войны; придется восстанавливать утраченные международные связи и товарообмен между странами, если промышленность будет полностью уничтожена; необходимо будет помочь в репатриации на родину огромному количеству людей, разбросанных по разным странам в связи с оккупацией не по своей воле, и все это несмотря на то, что в результате войны и победители, и побежденные окажутся без транспортных средств. Нам предстоит огромная работа и в том, чтобы вновь создавать форпосты веры, надежды и любви, уничтоженные до основания откровенной жестокостью и несправедливостью, а также бессмысленной ненавистью и насилием. И последнее, хоть и немаловажное, состоит в том, что людям, которые хотят иметь будущее, необходимо иметь мужество и волю рожать и растить детей. Всем известно, что войны приносят с собой разгул безответственной сексуальности, поэтому, с моей точки зрения, можно рассматривать как проявление нравственности со стороны молодых людей их нежелание производить на свет детей, теперь, когда они не в состоянии сделать все необходимое, чтобы защитить их детство, обеспечить им надежное будущее, в то время как тоталитарные государства грубо призывают к размножению, ибо им необходимо пушечное мясо. Нужно незаурядное мужество, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин, чтобы во время войны отважиться на создание семьи, сознавая, что и после ее окончания обстановка вряд ли будет особенно благоприятной. Это настолько очевидно, что с моей стороны было бы чистой банальностью повторять еще раз, что благополучие общества напрямую связано с благополучием каждой отдельной семьи.

«Как аукнется, так и откликнется», — гласит норвежская пословица (у нас много очень метких пословиц, в которых заключена глубокая народная мудрость, передаваемая из поколения в поколение). А если это так, то когда народы Европы в обозримом будущем получат возможность для продуктивной и созидательной совместной работы, нам придется бороться еще и с тем, чтобы предотвратить страшный отклик, а вернее, последствия безобразных, гнусных преступлений, совершенных нацистской Германией. Ведь этот дикий ревущий зверь загадил леса по всему миру. Нужно будет проследить, чтобы ненависть, которая кипит на каждой лесной опушке в Норвегии, Дании, Польше, Чехословакии, Австрии, Италии, Франции, Голландии, Бельгии, на всем Балканском полуострове, в Англии и Америке, — чтобы вся эта ненависть не оказалась целиком направленной на побежденную Германию. Мне представляется, что ненависть и жажда мести — сами по себе — бесплодные чувства, меня убедили в этом крайняя бедность, все эти пни от сгоревших деревьев, вся грязь, вонь, запустение, все то, с чем мне довелось соприкасаться и ощущать повсюду в России, все то, что является продуктом русской революции и ее героев-революционеров, которые подняли на щит человеконенавистническое учение старого сочинителя немецко-еврейского происхождения по имени Карл Маркс и связали свои устремления с его мечтами о мести всему, что он ненавидел. Кропоткин назвал это внедрением немецкого духа в западноевропейское и русское рабочее движение.

Деятельность, направленная на построение общества свободных народов и свободных индивидуумов, у которых есть обязанности и права бороться за формирование более ответственной человеческой жизни, за то, чтобы достичь большей общественной справедливости, более надежной, спокойной и счастливой жизни, — эта деятельность неизбежно будет натыкаться на препятствия; ход развития будет замедляться в связи с тем, что за время гитлеровского правления у людей возникла кипящая ненависть по отношению к Германии и ко всему немецкому повсюду в мире; вероятно также, что эта ненависть может укорениться и в той незначительной части самого немецкого народа, которая восприняла западноевропейские демократические устои, столь отличные от этических принципов, исповедуемых основной его массой. Но каким образом, скажите на милость, удастся нейтрализовать эту ненависть к побежденным немцам, которой обуяны все жертвы немецкой лживости, вероломства, садизма, немецких разбойничьих повадок, немецкой жадности и вульгарности? Не случится ли так, что фактор ненависти парализует все созидательные силы?

Мы, норвежцы, столетиями привыкли жить в протяженной, скудной стране, где земля более полугода скована льдом, побережье открыто всем ветрам и штормам, где острова и фиорды постоянно окружены туманом и бушующим морем, где сама природа заставляет нас мобилизовывать все наши усилия. Даже во времена викингов, в ту эпоху, которая вполне справедливо воспринимается за рубежом как эпоха, когда бόльшая часть мужского населения Скандинавии плавала по морям, грабила и убивала представителей других народов, можно утверждать, что внутри страны происходил созидательный процесс. Все-таки не все были викингами, а экипажи кораблей викингов, которыми руководили хёвдинги,[62] состояли, по большей части, из крестьянских парней; многие из них после нескольких набегов оседали на берегу и начинали заниматься земледелием и скотоводством. Искусство добывать руду со дна наших многочисленных болот, выплавлять и ковать железо явилось материальной предпосылкой для походов викингов: после того как были открыты залежи руды и наши предки научились выплавлять металл у себя на родине, стала возможной постройка кораблей, которые были самыми совершенными судами в мире, а количество и многообразие железного оружия, каким обладали наши предки, не знало аналогов у других народов. В связи с открытием и использованием железной руды появилась возможность создания новых поселений на месте непроходимых лесов, стали совершенствоваться методы земледелия и началась колонизация необитаемых или малонаселенных островов, а также побережья Атлантического океана. Сопоставление перечня предметов оружия, найденного в королевских замках во Франции эпохи Каролингов,[63] с наличием железных орудий, обнаруженных археологами в одном весьма известном захоронении норвежского крестьянина, владельца совсем небольшой усадьбы (одна лошадь, три коровы, раб и рабыня, а также несколько овец и коз), который жил в то же самое время, как это очевидно из раскопок, свидетельствует о том, что норвежский крестьянин обладал в четыре-пять раз большим количеством разнообразных железных предметов и оружия, нежели те, что были в распоряжении французского королевского двора в тот же исторический период.

В течение последних столетий мы глубоко осознали, насколько нам, норвежцам, необходимо «lł fte i flokk», «работать вместе», для того, чтобы создать нацию, способную спокойно жить и процветать в нашей, изначально мало приспособленной для жизни, стране. Мы научились беречь драгоценные человеческие жизни, ведь нас всего около трех миллионов, приблизительно столько людей живет в Бруклине. С ходом истории мы постепенно утратили воинственность, но это не означает, что мы утратили мужество. Те мужественные, героические деяния, которыми мы привыкли восхищаться, связаны со спасением людей. Так, например, мы не можем не восхищаться капитаном, который во время свирепого шторма, зимой, сумел выстоять на своей маленькой рыболовецкой шхуне: он сумел привести и установить ее прямо на корпусе другой, опрокинувшейся шхуны, и тонущие люди смогли взобраться на его судно. Этот капитан стал признанным героем среди лофотенских рыбаков: ведь его шхуна птицей прилетела на место кораблекрушения, и члены его команды, с трудом удерживаясь на планшире, сумели помочь своим собратьям выбраться из морской пучины. Им удалось спасти тонущих и обогреть у себя на судне, при этом они совершили несколько рейсов, пока не были спасены все, кого только можно было спасти. Его земляки очень гордились им и неустанно рассказывали всем, скольких людей сумел спасти отважный и находчивый капитан. Мы неустанно гордимся нашими моряками, и офицерами, и простыми матросами, теми кто во время сильного шторма в Северном море в 1938 году день и ночь прилагал невероятные усилия, чтобы спасти экипажи терпевших бедствие судов, остававшихся еще на плаву; мы гордимся молодым матросом, который, обвязавшись веревкой, прыгнул в море и спас потерпевших кораблекрушение. Нас распирает огромная гордость за этих норвежцев, за этих наших ребят. Мы гордимся каждым норвежским мальчиком, школьницей, молодым человеком или старой женщиной, рисковавшими жизнью ради спасения своих соотечественников в полынье замерзшего моря или сумевшими помочь кому-то выбраться из речной стремнины; мы постоянно радуемся подобным подвигам. Мы также не можем не гордиться теми ребятами, которые подвергали свою жизнь опасности, дежуря рядом с мертвыми телами погибших в результате авиакатастрофы несколько лет назад, для того чтобы эти тела могли быть достойно погребены; катастрофа произошла, когда самолет разбился, налетев на одну из самых высоких и недоступных скал горной гряды. И вот к нам приходят немецкие захватчики и заявляют, что наша маленькая армия совсем не подготовлена к войне, что она плохо оснащена, что солдаты не имеют подходящей экипировки, а, между прочим, наши солдаты проявили настоящий героизм, сражаясь в течение шестидесяти дней для того, чтобы защитить нашу маленькую страну от захватчиков, и вот эти захватчики заявляют нам, что «мы можем вернуть себе честь и славу нашего оружия, если станем вспомогательными частями немецкой армии». Совершенно очевидно, что понятие «честь оружия» является средневековым понятием, и немцы, которые пытаются следовать этому средневековому принципу, вероятно, запамятовали, что в Средние века существовало понятие и о том, что можно опозорить свое оружие, если оно использовалось в недостойных целях. И хотя в те времена практически было очень трудно расправиться с тем или иным сильным и могущественным негодяем, но, по крайней мере теоретически, все знали о существовании закона, принципа, гласившего, что тот, кто использовал свое оружие в несправедливых и грязных целях, заслужил публичную акцию палача, который ломал его меч, разбивал его щит, а все обломки взваливал на спину осла, который невольно сбрасывал их в грязь.

В публикации в «Нью-Йорк Таймс» от 29 марта сего года Давид Андерсон писал «It was somewhat of a surprise for the British to see the intensity of Norwegian bitterness against the Germans. They are much more vindictive than the Dutch, French, Belgians and Czechs» — «Ярость норвежцев, проявленная ими в сражении с немцами, удивила британцев. Норвежцы более мстительный по своему характеру народ по сравнению с голландцами, французами, бельгийцами или чехами». Что тут удивительного? Другим народам доводилось встречаться с несправедливостью и ранее, они не были настолько морально не готовы к вторжению, ко всем подлостям и жестокостям, которые враг стал творить на их территории. Более года, день за днем, норвежцы наблюдали, как чужаки вершат преступления, совершенно немыслимые, невероятные в наших глазах, мы даже не могли себе представить, что люди способны на такое. Естественно, мы слышали о подобных преступлениях немцев в Бельгии и Сербии в период Первой мировой войны. Но мы лишь пожимали плечами: все эти отвратительные Greuelgeschichter[64] всегда воспринимались нами если не как чистый вымысел, то, во всяком случае, как страшное преувеличение.

И в Норвегии бывали случаи жестокого обращения с детьми, случаи насилия над женщинами, но мы всегда были убеждены, что совершали эти преступления просто подонки или дефективные. Мы привыкли считать, что нормальный человек на подобное не способен. Я не собираюсь излагать здесь эти Greuelgeschichter, могу сказать лишь одно: то, с чем столкнулись мы в Норвегии во время немецкой оккупации, убедило большинство норвежцев в том, что в настоящее время в Германии больше ненормальных людей, нежели нормальных. Захватив нашу страну, они стали бросать мужчин в тюрьмы безо всяких законных оснований, держать в заключении, обращаться с ними так жестоко, как мы никогда не могли бы себе представить. Наше правосудие было попросту ликвидировано, а ведь ни один народ в Европе не является столь законопослушным, как мы, норвежцы. Мы настолько благоговеем перед законом и правосудием, порой готовы так скрупулезно следовать юридическим нормам, что это порой приводит к комическим ситуациям. Ведь законы для нас — не просто собрание запретов и разрешений, за выполнением которых следят полиция и спецслужбы. Для нас, норвежцев, закон и право — это естественно присущее нам представление о наших обязанностях по отношению друг к другу, о наших правах, которые мы никому не позволим нарушить; эти правила формулируются нашими общественными деятелями, которых мы сами выбираем с тем, чтобы они следили за функционированием правового аппарата в государстве; это те люди, которых мы уважаем, потому что мы сами уполномочили их действовать от нашего имени. В Норвегии так было всегда, хотя порой и случались какие-то отступления; с незапамятных времен крестьяне встречались с королем на тинге,[65] для того чтобы обсудить и сформулировать законы нашей страны. «Фундаментом моей страны является закон, и да не сокрушит ее беззаконие», — таковы первые слова самого старинного документа, известного в норвежской истории как «Основополагающий закон». Что же тогда удивительного в том, что мы с искренней ненавистью отнеслись к пришельцам, чужакам, которые путем беззакония разрушают нашу страну, ту страну, что мы создавали на законных основаниях в течение двух тысяч лет?

Они систематически грабят нас, растаскивают, как стервятники, наше добро. Мы всегда осознавали, что наша страна относительно бедна природными богатствами. Но опыт научил нас, что можно хорошо жить и в бедной стране, если постоянно трудиться, быть прилежным, обдумывать каждый свой шаг, осуществлять взаимную помощь, прикладывать все усилия, чтобы создать благополучие. Следует признать, что наше государственное устройство является тщательно продуманным, мы обладаем очень хорошим, способным четко реагировать на запросы общества, административным аппаратом, который за последние полгода был окончательно разрушен немцами. Наша страна сумела занять достойное место в мировой науке, а теперь эти наглые пришельцы жестко и целенаправленно ломают существующую у нас систему просвещения, — от начальной школы до университета; в настоящее время эта система вместо просвещения способствует погружению народа во мрак и невежество. Предрассудки, нелепый вымысел санкционированы политикой правящей партии, которая руководит так называемой «наукой», вбиваемой в голову маленьким и взрослым норвежцам при помощи новых учителей — немецких приспешников, правоверных нацистов норвежского происхождения.

Чувства, которые испытывают норвежцы по отношению к марионеточному правительству Квислинга и его подручных, не просуществовавшему бы и двадцати четырех часов, если бы не держалось на немецких штыках, хорошо выразил один молодой парень, вынужденный этой зимой покинуть оккупированную Норвегию: «Эти насильники крепко держат нас в своих лапах, пытаясь заставить действовать в своих интересах, и при этом еще обмазывают нас нашими собственными экскрементами».

Что же удивляться, что мы так ненавидим своих насильников. Или тому, что мы с такой тревогой сегодня думаем о будущем нашей страны. Мы прекрасно понимаем, что нам придется целиком и полностью восстанавливать все разрушенное, все то, что было создано нами за последние столетия, а может быть, и тысячелетия, нам предстоит осуществить возрождение страны, несмотря на то что сознание наших людей отравлено тем непродуктивным и мучительным чувством, коим является ненависть.

ЭТО ТО, что касается Норвегии. Но неужели кто-то полагает, что немцев меньше ненавидят в Польше? в Югославии? в Греции? в Италии? в Англии? Интересно, как будут ощущать себя американцы в тот прекрасный день, когда узнают, что готовилось нападение и на их страну, что всевозможная секретная деятельность в Соединенных Штатах, которую тайно, но в широких масштабах проводят нацисты, питается нацистской ненавистью ко всем идеалам и социальным институтам, которые составляют основу американской жизни, а также являются вкладом Америки в мировую цивилизацию, к присущему американскому народу неизменному чувству чести, присущему ему, несмотря на все теневые стороны американской общественной жизни, несмотря на все то несовершенство, которое всегда сопровождает деяния человека, когда он пытается реализовать свои идеалы.

О тех чувствах, которые сегодня не может не испытывать по отношению к Германии Франция, особый разговор. В ходе истории Франции случалось быть завоеванной, случилось это и теперь, вновь французский народ погружен в безграничную нищету и страдания. Не однажды, но множество раз и ранее, оказывался Париж в руках врагов, и беспомощным парижанам приходилось переносить унижения и издевательства со стороны оккупантов. Но никогда еще французскому народу не предлагалось полностью отказаться от своего будущего, считать свой созидательный гений явлением деградации, отказаться от своего национального духа, покорившись немецкому, заменив свою душу на «священную» немецкую. Франция — это Миранда, изнасилованная Калибаном.[66] Она не только принуждена находиться в его распоряжении; от нее требуют, чтобы она объяснялась ему в любви, смотрела на него с восторгом, чтобы Франция по отношению к Германии стала той Мирандой, которая превратилась в отражение Калибана, стала его тенью, его покорной, раболепной служанкой.

«Несомненно, что, несмотря на все разговоры о том, что добро или зло присущи лишь отдельному человеку, отдельному англичанину, французу или немцу, теперь, во время войны, каждая страна оказывается для нас в этом плане воплощением каких-то определенных качеств. Мы воспринимаем национальный дух каждого народа как характер отдельного индивида.

Я пытаюсь обдумать свое восприятие всего немецкого, немецкости, которая в моих воспоминаниях всегда была связана с чем-то красивым или хорошим. Немецкий пейзаж, вид немецких городов, похожих на гравюры, вошли в мое сознание вместе с атмосферой прекрасных детских книжек. Посещение картинных галерей навсегда оставило в моей памяти лица людей ушедших эпох: их красоту и умиротворенность. Я помню трогательные детские стишки, которые всегда вызывали у меня ассоциации, связанные с любовью к природе, жизнью растений. Я часто вспоминаю прекрасную Schneewittchen, Белоснежку, которая спит в стеклянном гробу, висящем на цепях где-то среди невысоких холмов Германии. Но стоит немецкому народу сделать один резкий жест, сильное движение, как тут же вся эта идиллия исчезает, мое восприятие Германии разрушается, и образ мысли и действия этого народа становятся уродливыми, неестественными и смехотворными. А Франция, — ей-то, ее движениям, ее духу и плоти органически присуща красота; французский пейзаж с его высоким и чистым небом, хотя оно порой и окутано дымкой, всегда обладает такой гармонией, которая позволяет воспринимать ее в неизменном величии и праздничности.

Мне представляется совершенно невозможным, чтобы немцы добровольно отказались от своего милитаризма, я полагаю, что они будут держаться за него любой ценой. Разве немецкий народ не нуждается в милитаризме, как рак нуждается в панцире, чтобы уберечь свое мягкое, бесформенное тело. Совершенно очевидно, что для Великой Германии жесткая прусская дисциплина, прусская администрация являются основным условием жизни, своеобразным панцирем, который дает силу и способность к движению этому народу, внутренняя сущность которого бесформенна и аморфна.

Но при этом не зависть, не затаенное чувство мести и, конечно же, не страх, заставляют людей опасаться агрессии со стороны Германии. Это инстинктивная позиция всякого, у кого есть укорененность, основательность, свой хребет, и при этом нежная чувствительная кожа, открытая всему миру, и он вынужден выставлять ее против ужасных щупальцев этого спрута.

Несомненно, существует тайный смысл, порой даже в самых незначительных вещах. Марика Стиернстедт[67] сделала изображение женщины-сеятельницы с французской почтовой марки заставкой своей книги о Франции. Стоит обратить внимание на теперешние немецкие почтовые марки, где символом Германии является женщина, голову которой покрывает железный шлем, но более того, два шлема надеты на обе ее груди, так что получается, что даже сам символ материнства оказывается заключенным в стальную броню. Когда же смотришь на французскую сеятельницу, то просто любуешься ее прекрасным незащищенным телом, на которое наброшена лишь легкая одежда, видишь, как свободно и изящно она движется, овеваемая ветерком и разбрасывая зерно!

Да, именно этот образ вполне отражает сущность французской души, и, конечно же, невозможно сохранить нейтралитет, думая о борьбе Франции не на жизнь, а на смерть с этим убогим саксонским духом, который стремится заставить человечество напялить на себя каски и броню и с гротескными, механическими ужимками маршировать под барабанный бой.

Дело в том, что французская душа испокон века стремилась сеять зерно. В европейской истории душа французского народа всегда представала в качестве доброй сказочной феи, крестной матери скотоводства, которая царила среди лугов и полей, среди коз и овец, и сколь же ужасна участь человечества, если крестная мать лугов и овечек окажется обреченной на гибель».

Вот что писала я осенью 1918 года в своей рецензии на шведскую книгу «Душа Франции», ее автор Марика Стиернстедт. Мне кажется, трудно более точно определить сущность немецкого духа, нежели это было сформулировано мной, хотя я никак не могла предположить, что через 25 лет щупальца этого спрута вновь обовьются вокруг всей Европы и дотянутся до моей родины. А французская душа — Господи, спаси ее и помилуй! Мое предчувствие в отношении будущего заключается в том, что немецкий народ не может отказаться от милитаризма. По крайней мере, он никогда не сделает этого добровольно.

Время могущества и процветания Гогенцоллернов миновало, последний немецкий кайзер из этого блистательного дома смог совершить лишь блистательный уход. И все мы, кому была знакома Германия перед началом Первой мировой войны, с нескрываемым удивлением взирали на отчасти даже трогательное восхищение, с которым средний немец относился к своему императору, испытывая перед ним почти священный трепет, что, по всеобщему мнению, выглядело во многом комичным, если сравнить личность Вильгельма II с личностью предшествующих императоров. Канули в небытие все эти маленькие царьки, княжеские дома, все эти великолепные мундиры, которые наполняли чувством восхищения сердца, ласкали взор представителей низших и высших слоев немецкого среднего класса всякий раз, когда кому-либо из них удавалось хотя бы мимолетно приобщиться к придворной жизни и военным парадам. Я помню, мне довелось встретиться с отставным немецким военным, видимо инвалидом, по крайней мере, он казался очень нервным. Он был нашим гидом в одном из небольших замков в Нимфенбурге[68] весной 1925 года. Все то время, пока он сопровождал нас по этому замку (с нами была тогда и моя мать), по комнатам, украшенным разными золотыми украшениями в стиле рококо, он с упоением разглагольствовал о величии баварского королевского дома, к которому он явно относился с почти священным трепетом, совершенно игнорируя поступки кайзера и тот факт, что несчастные Виттельбахи[69] столетиями страдали наследственным слабоумием. «Мы, немцы, не можем жить без господ, без тех, на кого мы смотрим снизу вверх», — промолвил наш гид со слезами на глазах. Мы с моей матерью, пробормотав несколько слов сочувствия, постарались как можно скорее распрощаться с этим гидом, весьма смущенные тем, что нам, людям со скандинавским менталитетом, довелось стать свидетелями Gefьhls-Exhibitionismus — откровенного проявления верноподданнических чувств. Мой сын Андерс, которому было тогда двенадцать лет, постарался спрятаться за моими юбками, пунцовый, как рак, от стыда.

Гитлер, культ которого сегодня сродни культу божества, просто сумел гениально сыграть на тонких струнах немецкой души. Его личность отвечает исконным чаяниям немецкого духа, что нашло свое проявление уже в средневековых немецких сказаниях о Нибелунгах, где отражено это немецкое стремление подчиняться господину. Возможно, в те стародавние времена могло быть что-то красивое и положительное в этом идеале преданности, если бы он не имел в себе важнейшего изъяна, который совершенно отчетливо выразился уже в эпоху Нибелунгов: верность сюзерену оправдывала любое преступление, любое нечестное деяние, любую ложь, любое предательство, которое связанный клятвой верности слуга мог совершить по отношению к другим. Стоит лишь укрепиться в незыблемой вере, что ты честно выполняешь свой священный долг перед господином. Кроме этого изъяна, данный феодальный идеал имел своим следствием также явление, совершенно отвратительное с точки зрения большинства людей. Это потребность ощущать ногу господина на своей шее, что, в свою очередь, порождает жажду самому оказаться когда-нибудь в положении господина и поставить свою ногу кому-то на шею. Если кто-нибудь и сомневается в этом, то ему следует обратиться к труду Германа Раушнинга «Революция нигилизма», в котором он цитирует высказывания Гитлера о том, что именно это он и считает своей жизненной задачей в качестве фюрера: реализовать в невиданных масштабах этот немецкий идеал. Таким образом, перед нами совершенно неопровержимое подтверждение высказанной мною мысли. В настоящее время в Германии появились сочинители мифов о новом мировом порядке, о создании общественной системы, суть которой в том, что должна быть построена своеобразная общественная пирамида, на вершине ее будет восседать обожествленная фигура фюрера, ниже, в соответствии с иерархическим порядком, на ступенях этой пирамиды предстанут высокие господа, еще ниже — так сказать, господа среднего и низшего разрядов. А у них под ногами окажутся «побежденные» народы, которые станут своего рода рабами или илотами.[70] Насколько неприемлем подобный идеал, например, для нас, скандинавов, можно судить по тому, что все скандинавы ощущают органическую невозможность для себя топтать живое существо, для нас это так же невыносимо, как и быть самому растоптанным, по крайней мере до тех пор, пока мы пребываем в нормальном состоянии. Подобный проект общественного устройства, вероятно, отвечает каким-то устремлениям немецкого менталитета. В этой Volkheit, немецкости, которая считает допустимым попирать тех, кто ниже тебя, одновременно отдельный человек освобождается от индивидуальной ответственности, от самостоятельной жизненной позиции, чувства долга и возможности выбора, что является основой человеческой личности, внутреннего духовного равновесия.

Как известно, все народы Европы, так же как и американский народ, который вывез в свою страну народные традиции из Европы, — все они обладают сокровищами устного народного творчества, которые сохраняются веками в форме легенд, сказаний, мифов, сказок и баллад, причем всем им присущи общие черты. Эта народная поэзия получила свое развитие и на американской почве, усвоив многообразные народные традиции со всех концов Старого света. Некоторые из них пришли не только из Европы, но также из Азии, заметно и влияние народных культур негров и индейцев. Но, насколько я знаю, только у немецкого народа есть такое народное сказание, как история о Гаммельнском крысолове. Эта история была переведена на другие языки и получила известность за пределами Германии. Если остановиться на этом подробнее, то можно сказать, что общая сюжетная канва существует, так или иначе, и в других странах: например в Норвегии и Дании также бытуют сказания о появлении неизвестного пришельца, который предлагает освободить какую-то усадьбу или деревню от напасти в виде паразитов или иных гнусных существ; это могут быть полчища крыс или в чисто норвежских и датских вариантах — змеи. Что касается общих черт, присущих фольклору разных народов, то во всех сказках и сказаниях звери часто говорят и действуют, как люди, заимствуя у людей их разум и способность выражать свои мысли. Хитрый лис Миккель, медведь Бракар в наших норвежских сказках, буйвол и койот в сказаниях индейцев, тюлень и белый кит у эскимосов, тигр и шакал в индийских сказках, — как правило, все они обладают человеческим сознанием. Но только немцы додумались до того, чтобы сочинить историю, где дети, человеческие существа, мальчики и девочки, в своих действиях полностью уподобляются гнусным паразитам — крысам. История о крысолове из Гаммельна, по моему мнению, является исконно немецкой, она представляется совершенно немыслимой для всех других народов. Это сказание — самый изощренный и саморазоблачительный автопортрет, который какая-либо нация могла бы представить на всеобщее обозрение.

Ведь, собственно говоря, всем совершенно очевидно, что гитлеризм отнюдь не является каким-то принципиально новым явлением, новой идеологией, которая взялась неведомо откуда и введена, подобно инъекции, в обескровленные вены народа, оскорбленного жестоким и несправедливым Версальским мирным договором. Люди, подписавшие мирный договор, выполняли волю наций-победительниц, они первоначально не имели никакой иной цели, кроме соблюдения своих общих интересов и создания взаимного доверия, что впоследствии привело к общим угрызениям совести. Как в Англии, так и в Америке многие боролись за справедливость, сущность ее, по их мнению, заключалась в том, чтобы проявить милосердие к своему поверженному противнику. Так, в определенных кругах стран-победительниц возникла иллюзия или заблуждение, которое имело следствием (если слова «иллюзия» или «заблуждение» вообще могут считаться подходящей заменой понятия «выдавать желаемое за действительное») определенное убеждение, а именно, что немецкий нацизм и итальянский фашизм могут стать форпостами против русского коммунизма, его-то правящие круги этих стран боялись пуще самого дьявола, хотя в него самого они перестали верить, перестали воспринимать его в качестве бесплотного персонифицированного воплощения безграничного зла. Совершенно очевидно, что нацизм и фашизм — оба являются непримиримыми врагами христианства и, кроме того, вероломными противниками всех идеалов человечества, идеалов, каковые эти народы-победители продолжали отстаивать по большей части на словах, но отчасти и на деле, но осознать их в полной мере они оказались неспособными.

Особенность германского нацизма заключена в характере народа, в образе и стиле его жизни и национальных идеалах — здесь нет ничего нового. Напротив: все эти черты представляют архаичные качества психики немецкого народа, которые нацизм выставил на всеобщее обозрение, громогласно объявив их исконными чертами расы господ. Те же здоровые силы в среде немецкого народа, которые могли бы противостоять этому, усваивая западноевропейские идеалы, эти силы в настоящее время, видимо, окончательно устранены, выдворены из Германии либо замучены до смерти в тюрьмах и концентрационных лагерях.

Самый старинный фрагмент истории Дании был написан приблизительно в 1176 году Свеном Аггесеном, датским дворянином и племянником архиепископа; последний позаботился о том, чтобы мальчик получил самое лучшее для того времени образование в одном из монастырей и (что совершенно понятно) потом несколько лет учился в Париже. Свен отнюдь не намеревался вести праздную жизнь дворянина, он стал военачальником и одновременно обихаживал свое имение. Он был очень начитанным человеком, блестящим рассказчиком и создал краткую историю Дании, изложив ее на хорошем латинском языке удивительно живо, проникнувшись исполненным драматизма духом описываемых событий. Он обрисовал первое военное столкновение между датчанами и их могущественным южным соседом, в его повествовании говорится о том времени, когда датский король Вермон состарился, ослаб и ослеп. Сын же его, Уффе, слыл тупым и слабоумным. (Вермон и Уффе жили, по нашим понятиям, в доисторические времена.) Вот что пишет Свен:

«Когда молва о немощи короля Вермона достигла земель на берегах Эльбы, это известие возбудило немецкую гордость, которая разрослась до немыслимых размеров, ведь немцы никогда не удовлетворялись своими собственными границами. Как только немецкий кайзер почувствовал возможность обрести для себя новый скипетр, завоевав датское королевство, его охватила безумная ярость по отношению к датчанам». Как мы увидим далее, Свен был неплохим психологом. Вероятно, он бы ни капельки не удивился воплям Гитлера по поводу якобы имевших место провокаций по отношению к Германии со стороны Польши осенью 1939 года. Свен прекрасно знал психологию соседей. Датчанам было направлено жесткое послание, в котором содержалось высокомерное, оскорбительное предложение королю Вермону: либо присоединить свою страну к Римской империи и платить дань, либо пусть какой-то воин с датской стороны выйдет на поединок с одним из подданных немецкого кайзера и таким образом решится судьба Дании.

«И встал королевский сын Уффе со своего места и заявил о своем желании выйти на поединок с немецким воином. Он принялся утешать своих соотечественников: „Давайте не будем обращать внимания на угрозы, которые посылает нам немецкий кайзер. Ведь нам доподлинно известно о врожденной заносчивости, присущей немцам, они никогда не могут обойтись без угроз, именно так они всегда пытаются напугать мирный и слабый народ“».

 

 ...  12



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх