Возвращение в будущее

А теперь скажите на милость, найдется ли хотя бы одна их соседствующих с Германией стран, которая не подписалась бы под словами старого Свена Аггесена, под его характеристикой «тевтонов», несмотря на то что прошло более 800 лет с тех пор, как его слова были запечатлены на пергаменте?

Несколькими годами позже Сверре Сигурдссон, норвежский король и одна их самых оригинальных и ярких фигур в истории (умер в 1204 году), произнес речь, обращенную к жителям Бергена по поводу торговли с иноземными купцами. Он поблагодарил английских купцов, которые находились в это время в городе; торговля с Англией шла all right, прекрасно, так как англичане вполне осознавали, что торговля должна быть взаимовыгодной. Что же касается торговли с Германией, то тут, по его мнению, радоваться было нечему: немецкие купцы всегда лили воду только на свою мельницу, они вывозили из Норвегии такие жизненно важные продукты, как рыба и скот, а взамен привозили норвежцам весьма сомнительные или вредные товары: немецкое пиво и вино. (Сверре был одним из самых ранних сторонников трезвости в Норвегии.)

К сожалению, норвежцы не воспользовались его советами. В дальнейшем это привело к тому, что ганзейские купцы в Бергене в течение нескольких столетий тиранили весь город, рыбаки Северной Норвегии оказались в положении жалких рабов немецкой «конторы». Только у немцев хватает наглости внушать нам, что ганзейский период якобы был благословенным периодом для норвежской экономической жизни, и якобы поэтому мы должны радоваться возвращению немцев к нам, в Норвегию.

В ту эпоху, когда Свен Аггесен писал свою историческую хронику, а Сверре Сигурдссон клеймил немецкую заносчивость и алчность, никакой речи о «пруссах» и не было. В те времена пруссы представляли собой потомков славянских племен, обитавших среди непроходимых лесов и бездонных болот на территории, которая впоследствии получила название Восточной Пруссии и Бранденбурга.[71] В свидетельствах средневековых историков речь идет главным образом о тевтонах, саксах, немцах. Датские же хроники пишут в основном о саксах (я не могу привести здесь точную цитату, я не сумела найти ее в Королевской библиотеке, так как не хватило времени перед отъездом), но в этих хрониках говорится о том, что жестокость и заносчивость саксонских племен безграничны, когда они обладают силой, но как только удача поворачивается к ним спиной, они начинают скулить, моля о пощаде, как побитые собаки. И неужели кто-то сомневается в том, что когда США, с помощью демократических стран, сумеют отразить нападение немецкого рабовладельческого государства на все свободные мировые сообщества, мы снова услышим этот древний, тевтонский собачий вой, доносящийся до самых небес, такой, какого еще не слышали во всей мировой истории?

И не дай бог, чтобы немцы отвергли нашу помощь, когда мы захотим вытащить их из трясины отчаяния и нищеты, моральной и экономической, из трясины, в которой они барахтаются уже сейчас и которая будет готова их поглотить после поражения Германии в этой войне. Ради самих себя, не говоря уже о христианских и гуманитарных ценностях, победители должны будут приложить все усилия, чтобы помочь Германии встать на ноги в экономическом плане как можно быстрее. Хотя совершенно очевидно, что в первую очередь помощь должна быть оказана жертвам нацизма. Эта задача, несомненно, выпадает на долю Соединенных Штатов и стран Латинской Америки, поскольку все европейские государства, в которых господствовал тоталитарный режим, будь он коммунистический, фашистский или нацистский, окажутся беднее Лазаря. Возникает вопрос, в силах ли будут государства западного полушария, все еще обладающие возможностями и волей, оказать помощь нуждающимся странам Старого Света, таким, как Польша, Франция, Балканские государства (Англия, вероятно, может ожидать помощи от своих бывших доминионов, Голландия и Бельгия от своих заморских колоний, если только последние сумеют уберечься от диктатуры захватчиков, которые вынашивают планы завоевать их и высосать их ресурсы; Норвегия, вырвав свой торговый флот из когтей нацистской Германии, вполне сможет, как и прежде, зарабатывать деньги мореплаванием и, не прося помощи у союзников, самостоятельно подняться из руин). Может случиться и так, что Германия не захочет ждать, пока помощь будет оказана в первую очередь ее жертвам, ведь, вероятно, пройдет какое-то время, прежде чем помощь будет оказана и ей, хотя бы, например, по той причине, что транспортные средства после окончания этой войны, к сожалению, окажутся почти полностью уничтожены, и не в последнюю очередь как следствие военных действий Германии на море. Можем ли мы в такой ситуации сомневаться, что собачий вой немцев, их требование к сочувствию, призывы «помогите мне в первую очередь, раньше, чем другим», несмотря на то что жертвы Германии находятся в худшем положении, чем она сама, — этот вой и вопли будут слышны повсюду в послевоенном мире.

Я уверена, что многие американцы, привыкшие слышать о «sweatness»[72] и «international goodwill», «международной доброй воле», сочтут безбожным и, более того, неразумным, что я столько говорю о ненависти к Германии и всему немецкому, учитывая наши устремления создать справедливый баланс в мире и лучшие взаимоотношения между народами; тем не менее я полагаю, что фактор ненависти к немцам необходимо постоянно принимать во внимание.

В сущности, я не сомневаюсь, что у американцев есть достаточно оснований, чтобы понимать, что подобная ненависть является реальностью, которую нельзя недооценивать. Разве у них нет собственного горестного опыта, связанного с жестокой войной между Севером и Югом. И вот теперь, когда последствия той войны давно преодолены, не является ли совершенно очевидным, что если бы ненависть между противниками не была погашена и единство нации не было восстановлено, в таком случае стало бы неизбежным разделение страны на Северные и Южные штаты, возникло бы новое столкновение интересов, новые гражданские войны между отдельными штатами и их группировками на той территории, которая носит теперь название Соединенные Штаты Америки. Разве американцы не осознают, насколько глубока ненависть ирландского народа по отношению к Англии, так же как и ирландских эмигрантов по отношению к Соединенным Штатам? Нет сомнения, что самая черная страница английской истории, связанная с преступлениями против Ирландии, не забыта и по настоящее время, и было бы бесчеловечно требовать, чтобы Ирландия забыла об этом. И все же мне представляется непостижимым, что в настоящее время находятся ирландцы, которые желают поражения Англии в войне с Германией теперь, когда каждый здравомыслящий человек понимает, что именно победа Англии — это единственное, что может обеспечить ирландцам доставшуюся им столь дорогой ценой независимость, спасти их от угрозы стать рабами новых господ, оказаться завороженными нацистской идеологией, основной принцип которой — угнетение, осуществляемое с помощью тщательно разработанных методов. Эти новые господа никогда не позволят своим жертвам повышать голос и отстаивать свои права, хотя можно представить, что когда-нибудь возникнет такое поколение немцев, которое признает право других народов на независимость, признает их право не посвящать всю свою жизнь исключительно интересам Германии. Любому европейскому католику весьма трудно представить, что даже в Америке находятся католики ирландского происхождения, потомки мужчин и женщин, перенесших страдания за веру, которые не осознают, что означала бы победа нацистской Германии для судеб католической церкви в целом. В настоящее время Папа Римский является заложником в руках той силы, которая никогда не скрывала, что ненавидит Христа и что ее цель — уничтожить христианство, а свою мораль жестокости и цинизма сделать новой религией. Вполне очевидно, что мало кто из католиков в Европе сомневается в том, что, в случае победы нацистской Германии, мы может стать свидетелями трагедии, которую мир не переживал с античных времен: Римский Папа будет осужден на мученическую смерть по вымышленным обвинениям. А мы будем вынуждены лицезреть преступное деяние, какого христианство не видело со времен Средневековья: нацисты возведут на престол своего Папу, который станет альтернативой казненному и создаст новую церковную ересь, на искоренение которой потребуются столетия.

МЫ В ЕВРОПЕ привыкли, по крайней мере в течение того обозримого исторического периода, который был прерван этой войной, смотреть на человека как на существо, суть которого во многом определяется экономическими интересами. Научная гипотеза, согласно которой общественное развитие с древнейших времен и вплоть до наших дней экономически детерминировано, всегда господствовала в нашем сознании, как в период войны, так и в период мира.

Но наряду с этим, начиная с эпохи Ренессанса и вплоть до пышного расцвета националистических идей, существовал взгляд на человека как на политически детерминированное существо, и во все времена движущей силой исторического развития была борьба интересов общественных объединений и индивидов за гражданские права и свободы.

А наши предки эпохи Средневековья не сомневались в бессмертии души, они верили, что человеческая жизнь не ограничена во времени, и у тебя впереди всегда — вечность. Аминь. Земная жизнь — это лишь мгновение нашей вечной жизни, когда мы делаем выбор между вечным блаженством или вечным страданием.

Каждая из этих трех позиций, так или иначе, раскрывает какую-то фундаментальную сторону человеческой природы. Мы стремимся к душевной гармонии, даже если отвергаем существование бессмертной души. Как политически детерминированные существа, мы ведем борьбу за достижение определенных целей, даже когда пытаемся спрятать свою индивидуальную политическую недееспособность за такими абстрактными понятиями, как Volkheit, немецкость, или классовый подход, относя себя к той или иной группе людей, классу или массе. Мы также всегда боролись за наши подлинные или вымышленные экономические интересы, с тем чтобы улучшить условия своей жизни или помешать другим улучшить свои условия за наш счет.

Кроме того, в последние предвоенные десятилетия мы обнаружили, что наша душевная жизнь в гораздо большей степени зависит от материальных факторов, чем мы это себе представляли. Наше телесное благополучие непосредственно зависит от того, например, где расположен наш дом, какую воду мы пьем, какую еду едим, находимся ли мы в гармоничных или конфликтных отношениях с близкими людьми. Таким образом, оказывается, что и наше душевное здоровье или, наоборот, душевная болезнь в гораздо большей степени, чем можно было предположить, определяется нашим физическим состоянием. А взаимоотношения между людьми являются также и взаимоотношениями между здоровыми и больными душами.

Существует одна важная вещь, на которую не способны психопаты: они не в состоянии устанавливать нормальные, мирные взаимоотношения со своими собратьями. На миролюбие они не способны по своей природе. Они всегда исполнены ненависти, неприязни по отношению к своим действительным или вымышленным недругам. Практически это означает, что их антагонизм может быть направлен на любого человека, с которым они входят в какой-то контакт.

Мы знаем примеры из истории, когда психопат, обладающий определенными талантами, получает возможность дать волю своей враждебности по отношению ко всему человечеству, став, например, военачальником или революционером. В соответствии со своими мечтами о будущем для своей нации, своей «расы» или своего общественного класса он может вообразить себе некую светлую цель, к которой он имеет право вести человечество. А поскольку мечты психопата, не способного ладить со своими собратьями, никогда не смогут осуществиться в течение его жизни, то он, таким образом, оказывается избавлен от необходимости признать свою неправоту. Тот факт, что подобного рода психопат не может стать другом какого-то живого человека, что ему чужды такие чисто человеческие проявления, связанные с душевным здоровьем, как сочувствие другим людям, сострадание, дружба, умение понять другого человека, — все это неизбежно заставляет его обращать свою любовь на кошек и собак, проливать слезы над умершей канарейкой или увядшим букетиком фиалок, как это было, по его собственному свидетельству, у Мартина Лютера.

Нельзя, конечно, недооценивать роль экономических факторов в развитии Германии, как в более ранний период развития, так и в период между двумя войнами, только я хочу заметить, что и фактор психопатологии занимает не последнее место, что именно он способствует тому, что психическое состояние немецкого народа отброшено на уровень Средневековья. Эпидемии умственных расстройств, которые охватывают теперь разные слои немецкого населения, по моему мнению, давно ждали своего часа. Хотя, конечно же, нельзя считать, например, антисемитизм исключительно немецким явлением. В то же время особенности немецкого менталитета, сохранившиеся со времени охоты за ведьмами, привели к массовым преследованиям евреев в Германии. В моем сознании с трудом укладываются сообщения радио и газет о том, что во Франции и Италии сейчас происходит преследование еврейского населения, хотя делают это неохотно, лишь подчиняясь порядку, установленному оккупантами, продиктованному их истерической и параноидальной ненавистью к евреям. Следует отметить, что до войны во Франции можно было встретиться с антисемитизмом особого, французского, образца, в Италии же ничего подобного вообще не было.

В наиболее важных проявлениях немецкого духа, являющихся составной частью европейской культуры в эпоху Реформации и в эпоху романтизма, всегда доминировали черты шизофрении и маниакально-депрессивного психоза. Лютер был психопатом, психопатами были и почти все «герои» Реформации, по крайней мере многие из них были сифилитиками в последней стадии этого заболевания. Да, все они были психопатами, самоубийцами, самозабвенными эгоистами, мечтателями и чахоточными больными, сосредоточенными на своем драгоценном «я»; ведь именно таковы все их великие поэты, если мы обратимся к наиболее значительным фигурам эпохи романтизма. Если мое мнение справедливо, то получается, что именно страх умереть или впасть в безумие стимулирует талантливых людей на создание шедевров. Таким образом, угроза ранней смерти или безумия является необходимым условием для того, чтобы немецкое дарование получило свое развитие и его достижения превысили средний уровень. В то же время, например, английская гениальность, напротив, часто является плодом душевного здоровья, избытка жизненных сил.

Соседи Германии неоднократно свидетельствовали, что у немцев весьма слабо развиты такие черты, как прямота, чувство ответственности перед другими людьми, правдивость, душевное целомудрие и самообладание, то есть те качества, которые составляют наши моральные ценности; у них всегда были свои собственные представления о чести, связанные со смертью и разрушением.

Я не могу забыть жуткого впечатления, которое я испытывала при чтении очередного номера ежедневной немецкой газеты Berliner Tageblatt, когда я, будучи еще очень молодой, работала секретарем отделения одной норвежской организации в Берлине. В газете то и дело появлялись сообщения о самоубийствах, совершенных детьми, я никогда не слышала, чтобы такое происходило в других странах. Конечно же, до меня доходили сообщения об учениках, которые не могли приспособиться к учебе в школе или провалились на экзамене, переживали трудности подросткового возраста и предпринимали отчаянные усилия, чтобы приспособиться к миру взрослых, — все эти проблемы хорошо известны во всех концах света. Но читать сообщения о том, что дети сдаются в подобной борьбе и что это случилось не с одним единственным ребенком, а происходит уже со многими детьми, которые приходят к решению расстаться с жизнью, — такое представляется мне совершенно немыслимым ни в какой иной среде, кроме немецкой.

Таким образом, кодекс чести, предписывавший кончать жизнь самоубийством ради сохранения собственного достоинства, самоубийства детей, целые эпидемии самоубийств, которые возникают время от времени в Германии, оказываются неразрывно связанными с немецким милитаризмом как таковым. В свое время многие были склонны перелагать вину за милитаризм, с его идеологией железного кулака и острого немецкого меча, направляемых то в одну, то в другую сторону, в соответствии с территориальными притязаниями Германии, на юнкерство и дворянство со всякими графами и болтливым кайзером Вильгельмом II. Но на смену юнкерскому милитаризму пришел другой, еще более фанатичный, разрушительный и безудержный, вобравший в себя широкие слои немецкой буржуазии. И я не сомневаюсь, что если сегодня в Германии произойдет революция, то немецкий народ будет по-прежнему опираться на милитаризм, обновленный и агрессивный, станет ли нацистская Германия коммунистической или пролетарской.

Одно очевидно: гитлеровскому плану построения нового общественного порядка в Европе не суждено осуществиться, даже если Гитлеру удастся поочередно захватить все страны, каждая из которых еще придерживается фундаментального европейского принципа, провозглашающего, что цель любого гражданского общества — это свобода для каждого гражданина, защита прав отдельной личности, стремление к достижению счастья отдельным человеком в той степени, в которой оно не ущемляет интересов других людей. Милитаризму всегда были чужды созидательные устремления. В настоящее время немецкие граждане не очень-то преуспели на поприще социального строительства. Те созидательные силы, которые проявили себя в отдельных достижениях культуры, ставших частью европейской цивилизации, в научных исследованиях, а также в какой-то степени в сфере искусства (хотя я считаю, что успехи Германии во всех областях искусства, помимо музыкальной, вряд ли можно отнести к высшим достижениям), — все эти силы теперь находятся в изгнании или погибли в концентрационных лагерях. В своем победоносном шествии Германия превращает в руины все, к чему бы ни прикоснулся ее железный кулак. И теперь она будет вынуждена сосредоточить еще бόльшие усилия на развитии отраслей, связанных с изобретением нового оружия, с новыми способами ведения войны, и без того истощившей все созидательные силы немецкого народа. И тогда это гнусное чудовище, этот спрут, высосав все соки из своих жертв в Европе, обретет способность протянуть свои щупальца и к другим континентам.

В СВОЕЙ книге «Миссия на Севере» миссис Флоренс Джефри Гарриман приводит текст маленькой эпитафии по поводу несостоявшейся из-за войны международной выставки, посвященной полярным исследованиям. Выставка должна была открыться в Бергене осенью 1940 года: «В не меньшей степени мучительным является тот факт, что в результате войны оказались уничтожены до основания или отложены на долгие годы, хотя и не навсегда, многочисленные международные проекты гуманитарного характера, прекрасные, глубоко научно обоснованные проекты, с которыми было связано столько надежд на сближение и процветание всех народов».

Всем должно быть совершенно очевидно, что победа государств с диктаторскими режимами означала бы, что международное научное сотрудничество будет свернуто на неопределенный срок. Тоталитарные государства ставят перед собой цель полного уничтожения независимого научного знания, ведь невозможно же называть научными кругами некий аппарат государственных служащих, цель которых — фабриковать более или менее правдоподобные объяснения или извинения всем капризам и причудам тирана. Подобного рода деятельность уж никак нельзя считать научной. Научные исследования в разных странах настолько тесно переплетаются между собой, что при запрете на свободу в сфере научной деятельности прогресс даже в областях, связанных с развитием техники или сельского хозяйства, в которых заинтересованы сами тоталитарные государства, будет минимальным. В научном мире один исследователь работает для всех и все работают для одного. К тому же совершенно очевидно, что угнетенные народы не будут заинтересованы вносить свой научный вклад в пользу завоевателей, научный потенциал завоеванной нации приходит в упадок. А уж что говорить, если подумать о судьбе ученых еврейского происхождения в самой Германии!

Победа демократии будет предпосылкой возрождения международного сотрудничества ученых в будущем, которое вполне реально. И наша надежда на то, что мы сможем восстановить все, разрушенное войной, в обозримом будущем, не в последнюю очередь связана с возобновлением сотрудничества ученых разных стран и его развитием в невиданных ранее масштабах.

Конечно же, может случиться и так, что люди вдруг обнаружат, что наука — это нечто совсем иное, нежели привык представлять себе обыватель, во всяком случае, в предвоенной Европе. «Это доказано наукой», — стало привычной фразой, произносимой по поводу какого угодно сообщения о научных достижениях, которое люди прочитали в своей любимой газете, журнале или популярной брошюре. Таким образом и распространяются слухи о научных экспериментах и гипотезах среди широких слоев населения, приобщающихся к научному знанию на основе стандартного школьного образования, которым пичкают наших детей до того момента, как они вступают в подростковый возраст, и детская любознательность отступает на задний план в связи с естественной для молодого человека сосредоточенностью на самом себе. Необходимость кропотливой работы на пути разработки гипотез и проведения многочисленных экспериментов, прежде чем будут сделаны какие-то серьезные выводы, на основании которых можно продолжать научные изыскания, — это, вероятно, постепенно начинают понимать и рядовые граждане. Как известно, людям свойственно ошибаться, и ученые в этом отношении ничем не отличаются от других людей. Чем они обычно отличаются от своих собратьев, так это своей приверженностью той кардинальной добродетели, которая носит название терпимости.

Терпимость в настоящее время — это скомпрометированная добродетель, возможно, в связи с тем, что она принадлежит к тем человеческим качествам, которые наиболее трудно проявлять постоянно и неизменно. Эта добродетель стала превратно истолковываться и воспринимается теперь как нечто негативное; дело в том, что ее уподобляют слепому подчинению злу и страданию со стороны тех, кто находится под безжалостным гнетом и смирился со своей злой судьбой. На самом же деле эта добродетель позволяет человеку пользоваться всеми этическими ценностями, которые обрело человечество в ходе исторического развития, она дает мужество свернуть с той дороги, которая ведет к ложной цели. Терпимость позволяет человечеству начать все с начала, пережив крушение своих надежд, мобилизует усилия по решению тех задач, которые оно само ставит перед собой и которые после многочисленных попыток все еще кажутся ему неразрешимыми. Естественно, что люди, пережившие ад этой мировой войны, могут сомневаться в существовании такой добродетели, как терпимость, многие даже и мысли не допускают о какой-то там терпимости. Об этом же свидетельствует опыт Первой мировой войны. Вот почему я считаю, что мы все, кому предстоит поднимать города и деревни из руин, восстанавливать телесное и душевное здоровье наших соотечественников, сломленных голодом и страданиями, опекать травмированных детей, в гораздо большей степени должны опираться на усилия ученых, нежели на усилия политиков и представителей власти. Мне трудно предсказать, какие организационные формы примет взаимное сотрудничество независимых наций после войны, но совершенно очевидно, что это должны быть органы общей ответственности, обеспечивающие также экономическое и научное сотрудничество, — с полномочиями, гораздо большими, нежели те, коими обладали различные эксперты в правительствах разных стран.

Все сказанное выше в значительной степени связано с проблемой Германии. Не стоит забывать, что существует принципиальное различие между немецким и другими народами Европы. Мы все с трудом понимаем немцев, а немцы с трудом понимают всех остальных людей, кроме самих себя; существует не степень различия, а фундаментальное различие между немцами и другими народами, обусловленное разным историческим прошлым. Какая-то часть немецкого народа, обладающая более свободным и восприимчивым умом по сравнению с основной массой, сумела приобщиться к просвещению, как и другие народы (получить научные сведения в предвоенной Германии трудности не представляло, беда лишь в том, что истолковывались они, так сказать, на особый лад); эти люди с любопытством взирали на образ мыслей и действия других европейских народов; считая себя членами европейского культурного сообщества, они стремились поступать как его представители. Но этот слой немецкого народа очень тонок, в сущности, его можно сравнить со сливками в кувшине с молоком. Бόльшая часть немецкого народа оказывается вне этой интеллектуальной сферы, точнее было бы сказать, была поставлена вне этой сферы. А когда основная масса немцев обратила свой взор на окружающий мир, то лишь для того, чтобы совершить хищнический поход в неведомое, в мир за пределами Германии.

В свое время немецкие ученые внесли значительный вклад в просвещение, тем не менее ныне немецкие университеты дошли до того, что стали привечать таких господ, как Трейчке и Бансе,[73] и всю шайку деятелей, которые окопались там в последние десятилетия, после того как талантливые ученые были объявлены вне закона, изгнаны из страны, обречены на нищету или заключены в концентрационные лагеря. Немецкий поэт Фридрих Шиллер, который был глашатаем свободы, выразил на немецкой языке протест против всех форм тирании, против политического и духовного гнета; его величие признают и в самой Германии, но основная масса немецкого народа осталась глухой к его призывам и чуждой его мятежному духу. Дело в том, что в Германии отсутствует почва для такого рода идей, они не находят отклика у широких слоев населения. И неудивительно, ведь представители немецкой дипломатии, дворянства, немецкие офицеры общаются на равных с представителями тех же слоев в других европейских государствах, но в то же время проявляют высокомерие по отношению к простым людям в своей собственной стране, что совершенно невозможно увидеть в других частях Европы, — там это было бы безоговорочно сочтено грубостью и вульгарностью. Во времена моей юности нам, девушкам, было трудно понять своих ровесниц из Германии: стоило какой-то из них влюбиться в молодого человека, как она начинала болтать о своих возвышенных чувствах и мечтах быть завоеванной и покоренной рыцарем-избранником (на самом же деле у всех у них были свои приемчики, разные штучки-дрючки для того, чтобы приручить и окрутить своего героя). Кроме того, избранником немецкой девушки мог быть только молодой человек в военной форме, мужественный и храбрый, способный на поединки, а если на лице его были шрамы, то в их глазах это делало его еще более привлекательным.

Мне представляется совершенно необходимым, чтобы люди науки: историки, этнографы и этнологи, но прежде всего врачи, занимающиеся душевными болезнями, — чтобы все они в своих научных изысканиях уделили внимание Германии и ее народу. Необходимо сотрудничество между историками и патологами, между экономистами и психиатрами: они должны поставить перед собой задачу осмысления особенностей немецкой нации, чтобы приглушить ненависть против немцев, которая неизбежно возникнет, когда немцы начнут твердить, что они «не знали, что делали», проявив тем самым маниакально-депрессивные и параноидальные черты своей натуры, будут упорно долбить, что лишь следовали за своим фюрером, который дудел в свою дудку. Они последовали за ним потому, что в большинстве своем — психопаты.

Немецкий народ, естественно, не представляет собой никакой отдельной, самостоятельной «расы», и, уж конечно, его нельзя считать какой-то «чистой расой», в нем содержатся самые разнообразные элементы и наследственные черты представителей многих народов Центральной Европы. Хотя вполне очевидно, что есть основание говорить о единой этнической группе, о, так сказать, человеческом материале, который сформировался в определенной среде и жил в одинаковых исторических условиях на одной территории, когда многочисленные представители разных родов, законным и незаконным способами, смешивались между собой и в конечном счете постепенно приобрели роковые черты общей нездоровой наследственности.

Немцы изо всех сил стараются выдавать себя за «представителей нордической расы», на том основании, что Германия в незапамятные времена была заселена помимо кельтских, славянских и альпийских племен, также и племенами, которые впоследствии стали называться германскими. А поскольку народы Скандинавских стран имеют своими прародителями германские племена, то немцы решили, что мы являемся, так сказать, братьями по расе и поэтому нам якобы очень легко понимать друг друга. Надеюсь, что их опыт пребывания в Норвегии и Дании показал им, что это утверждение является во всех отношениях ошибочным. Напротив, вот уже две тысячи лет, как их и наши «германские» прародители навсегда разошлись и расселились в разных частях Европы. У историков принято считать, что каждое столетие охватывает приблизительно жизнь трех поколений (на самом деле в старые времена в каждое столетие укладывалась жизнь примерно четырех-пяти поколений). Таким образом, можно считать, что мы с немцами являемся кузенами в сороковом колене. И следовательно, трудно ожидать, чтобы фамильное сходство могло каким-то образом проявиться. И если 2 % норвежского населения, несмотря на это, все же считают немцев своими «братьями по расе» и с энтузиазмом вступили с ними в сотрудничество, так это просто потому, что эти 2 % в значительной степени состоят из психопатов и придурков, тех, кто уже понес наказание за разного рода преступления, кто, так или иначе, является «белой вороной» и у кого не было никаких шансов занять в нашем обществе какое-либо достойное положение, — в обществе, где царят закон, порядок и благопристойность. Подробнее рассмотрение этого явления остается заботой психологов и психиатров.

Итак, германцы не являются исконно нордическим народом. Изначально они пришли на теперешние территории с горных массивов и плоскогорий Центральной и Юго-Западной Азии. Эти племена стали называться готами, они поселились вдоль берегов Северного и Балтийского морей и стали нордическим народом. Те люди, которые превратились в прибрежных жителей, по необходимости были вынуждены искать себе пропитание от моря; этот фактор и сформировал их сознание в более значительной степени, нежели какой-то иной. И поэтому совсем неудивительно, что мы и немцы в целом столь различны по своему сознанию.

Таким образом, нельзя считать долю германской крови у немцев преобладающей, наиболее значительной. Предки современных германских племен обитали в темных, болотистых лесах, по берегам илистых рек. Для примитивных народов (каковыми в то время являлись германцы, пока не осели в Европе) лес кажется пугающим, полным таинственного и неизведанного, совсем не таким, как море — суровый, но честный противник и одновременно друг с открытой душой. В лесу отдельный индивид чувствует себя потерянным: лесная чаща лишает одинокого человека воли и мужества. Для того чтобы выжить в лесных чащобах, представителям диких племен было необходимо объединяться. Менталитет орды — грубость и жестокость, которые всегда формируются в том или ином объединении, поскольку отдельная личность, мужчина, страдает от утраты собственной мужественности, что вызывает в нем жажду мести, и при этом — полная безответственность. Все это, конечно, нельзя назвать чисто немецким феноменом. Но нигде в мире, в так называемом цивилизованном мире перед психологами и психопатологами не открывается столь плодотворное поле деятельности, как в Германии; у них есть все возможности изучать особенности массового сознания, его деструктивное, разрушающее влияние на человеческое общество. Именно здесь находятся охотничьи угодья Гаммельнского крысолова или сил самого ада.

Стойкая, неистребимая немецкая уверенность в том, что бездумная жестокость и террор, грубая сила, составляют испытанные средства для захвата территорий и добычи, к чему неуклонно рвется орда безответственных индивидов, — эти качества, вероятно, унаследованы ими от тех самых пращуров, прародителей современных германцев, от их запуганных лесами предков, которые стремились выбраться из лесной чащи и захватить жизненное пространство и плоды чужого труда, что было для них более предпочтительным, нежели попытки создать свой собственный дом, страну, создать свободное общество. Это всеобщее стремление приняло у них форму фантазий и фольклорных сказаний на тему странствий, а также привело к созданию эфемерных государственных образований в крохотных немецких княжествах, которые в эпоху Средних веков и Реформации только и были заняты тем, что пытались завоевать и поработить друг друга. Таким образом, «Drang nach Osten» и «Drang nach Westen» в эпоху завоевательной политики Гогенцоллернов, начиная с эпохи Фридриха Великого до кайзера Вильгельма Второго, вплоть до отнюдь негерманского типа Адольфа Гитлера с его обещаниями мирового господства и безграничной свободы для грабителей в интересах немецкого народа — все это не является чем-то новым.

Огромная работа предстоит этнографам и этнологам, но прежде всего врачам, психиатрам всего мира, для того чтобы в полной мере изучить все факторы, связанные с наследственностью, физической конституцией, питанием, воспитанием, нравами и обычаями, климатическими условиями, которые и создали тот феномен, который сами немцы называют «Deutschtum», немецкость. Значение такой исследовательской работы, основанной на немецком материале, огромно; эти исследования, между прочим, окажут неоценимую помощь для понимания отсталых и деструктивных устремлений, существующих в любой нации, которые затрудняют свободные и надежные взаимоотношения внутри любого народа. В настоящее время появилась новая дисциплина, которая называется «социальная гигиена», способная внести огромный вклад в общественное развитие.

Я отнюдь не считаю, что врачи в своей профессиональной деятельности более непогрешимы, нежели другие люди, или что счастье и процветание людей может быть каким-то образом гарантировано, стоит только исключить возможность параноикам, инфантильным эгоистам, психопатам, личностям, страдающим маниакально-депрессивным психозом, людям с сексуальными отклонениями, мечтателям, неспособным на нормальные контакты со своими собратьями, свободно действовать и тем самым наносить вред обществу. Если бы только стало возможным на ранней стадии, в раннем возрасте, ставить диагноз таким деятелям, как разные гитлеры, геринги, геббельсы и провести необходимый курс лечения или же изолировать их от общества, если лечение невозможно, мы смогли бы предотвратить многие несчастья. В связи с этим перед врачами, особенно психиатрами, лежит огромное поле деятельности в интересах общества.

В последнее время мы слышали много неприятных прогнозов о том, что ждет человечество в том случае, если та или иная тоталитарная «мечта» станет явью. Подлинные достижения человечества никогда не были результатом бесплодных мечтаний. Идеалы демократии никогда не были грезами или мечтаниями, они всегда были целью. Когда было принято решение, что американские колонии должны развиваться самостоятельно, что это отвечает внутренним потребностям этих стран, когда США пошли на риск, и бывшие колонии вполне сумели обеспечить собственное достойное существование и процветание, в этом поступке Америки не было никакого идеализма, просто колонии получи

 

 ...  13



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх