Возвращение в будущее

На следующий день мой гость, немецкий священник, уехал в Швецию. Комитет помощи Рабочей партии продолжал заботиться о нем, он выглядел таким радостным и умиротворенным, когда, стоя между австрийским коммунистом и его «Lebensgefhrtin» — спутницей жизни, выглядывал из окна вагона, прощаясь со мной.

В молодости мне довелось в течение десяти лет работать секретарем в конторе одного из предприятий Лиллехаммера. И вот теперь, когда в доме у меня больше не было ни беженцев, ни детей, о которых нужно было заботиться, я решила позвонить коменданту города и спросить, не могу ли я быть чем-то полезной. Я знала, что ему нужны цензоры, ведь вся почта из района озера Мьёса переправлялась через Лиллехаммер. Вот я и стала одним из цензоров и снова превратилась в конторскую служащую. Ходить на работу надо было каждое утро, порой мне приходилось бросаться на землю на обочине дороги и лежать, вслушиваясь в рев самолетов, пролетавших прямо над моей головой.

Я прочитала более тысячи писем. Естественно, у нас, цензоров, было обязательство не разглашать прочитанное. Но насколько я могу судить, большинство писем были пронизаны двумя чувствами. Первое, что немецкое нападение было весьма неожиданным и диким, что в результате многие лишились своего дома и хозяйства или потеряли мужа или сына, и что во все это поверить невозможно. Другое чувство — это чувство непреклонной решимости, готовности к борьбе: «Раз нас вынудили воевать, то мы будем сражаться изо всех сил». Мы были плохо подготовлены к войне, мы это знали, но есть норвежская поговорка: «Что есть, то и сгодится. Коли надо и палка стрельнет». Мужчины писали своим женам: «Даже если мне предстоит умереть, хотя я надеюсь, что этого не случится, для наших детей так будет лучше, чем если бы я продолжал жить и не мог ответить на вопрос, который они зададут мне, когда вырастут: «А что ты делал, отец, в 1940 году, когда немцы напали на Норвегию?»

ЧЕРЕЗ Лиллехаммер проходили первые английские полки, их было немного, солдаты были совсем молодые мальчишки, вероятно, те самые Territorials, о которых я уже слышала. Я разговаривала с некоторыми из них, они оказались йоркширцами и больше походили на подростков-скаутов в походе, нежели на солдат. При этом они, кажется, не понимали, что в Норвегии еще не совсем закончилась зима, ведь весна у нас наступает тогда, когда начинает таять снег. А в те дни снег еще не сошел, его еще было много вокруг, озера были скованы льдом, что также способствовало продвижению немецких войск, хотя в некоторых местах норвежцам удалось заминировать зимники, и когда мины взрывались, сотни немцев тонули.

В субботу, 20 апреля, мы узнали, что англичане оставили свои позиции в Брёттуме, к югу от Лиллехаммера, и можно было ожидать, что в течение дня немцы войдут в город. Наши власти настоятельно советовали мне постараться покинуть город до их прихода; дело в том, что я постоянно в той или иной форме выступала против национал-социализма, написала достаточное количество антинацистских статей. Кроме того, я активно помогала беженцам от гитлеровского режима из Центральной Европы. Еще я узнала о том, что немцы очень часто старались захватить в плен того или иного человека, пользующегося определенным влиянием в своей стране, и заставить его выступать по радио, отмечая якобы достойное поведение немцев в оккупированной ими стране, или, например, объяснять населению ситуацию с расстрелом заложников. Я уже знала, что одного такого известного человека, норвежского священника, немцы заставили выступать в своих радиопередачах из Осло.

У меня оставалось время только для того, чтобы запихать в саквояж самые необходимые вещи. Наличных денег у меня не осталось, так как было много эвакуированных людей, которым пришлось помочь. Все банки были закрыты. Моя домоправительница заставила меня взять у нее взаймы 100 крон. И эти деньги позволили мне успешно добраться до Стокгольма. Лишь в одном месте, пересекая долину Ромсдален, мне удалось уговорить шофера, который довез нас до побережья, взять у нас деньги. В других случаях мне говорили: «С соотечественников денег не берем». Некоторые еще и шутили: «Скоро мы все будем одинаково бедные». Кое у кого из убитых немецких солдат были найдены маленькие немецко-норвежские разговорники, в основном они касались конфискации товаров и наличных денег в кассах.

Военный автомобиль перевез меня через долину. Повсюду вдоль дороги мы видели солдат, воинские склады и армейские грузовики. И все время приходилось поглядывать на небо, не покажется ли самолет, так как машины особенно часто были мишенью авиаобстрела. Вечером я наконец приехала в одну усадьбу, где хотела остановиться и узнать что-то о наших общих друзьях — профессоре Фредерике Поше,[13] а также докторе Андерсе Виллере. Фредерик Поше, как оказалось, в последнее время отложил ученые занятия с тем, чтобы сосредоточиться на работе в Комитете Нансена, в последнее время в основном за пределами Норвегии. Что касается Андерса Виллера, одного из самых бескорыстных идеалистов, которых я только встречала в своей жизни, то вскоре после описываемых событий он вместе с остатками нашей армии отбыл в Англию, когда стало ясно, что войну в Северной Норвегии мы проиграли. В Лондоне он узнал, что у него рак и он должен умереть. Тогда он на самолете вернулся в Швецию, надеясь каким-то образом пересечь норвежскую границу, чтобы умереть в Норвегии. Но прежде, чем это удалось осуществить, если это вообще было выполнимо, он скончался в Стокгольме. Так что теперь, вероятно, они оба не обидятся на все эти подробности, в том числе касающиеся пережитого во время нашего почти недельного бегства через границу.

Норвежские радиостанции в Хамаре и Вигре теперь замолчали, но прикладывались все усилия для того, чтобы создать новую радиостанцию в северной части долины Ромсдален. Нас попросили принять участие в работе норвежского радиовещания и пресс-службы. В воскресенье Фредерик Поше и я отправились на север. На чердаке одного из сараев была радиостанция, наши выступления были записаны на пластинки для радиопередачи; когда велась запись, то мой текст лежал на стиральной машине жены владельца этого сарая.

У нас были также дела в Думбосе. Здесь мы впервые увидели последствия бомбежки. Большинство здешних деревянных домиков превратились в щепки, местами еще догорали их развалины. Английские солдаты ходили по улицам и заглядывали в витрины магазинов, в которых не было стекол. Как только мы дошли до отеля, где было много норвежских офицеров, началась воздушная тревога. В Думбосе нет никакого бомбоубежища, и мы бросились к небольшому ельнику, прямо через метровой высоты сугробы. Однако и это укрытие оказалось переполненным, в основном солдатами в белой маскировочной одежде, поэтому, ради сохранения своей жизни, нам ничего не оставалось, как просто зарыться в снег.

День был такой чудесный, еще зимний, но уже по-весеннему солнечный, как это часто бывает в апреле у нас в Норвегии. Так приятно было стоять на склоне каменистого холма и вдыхать аромат хвои, мха и пробуждающейся земли. В кронах деревьев шумел ветер то глуше, то сильнее; и только когда смолкал рев самолетов и на время прекращалась стрельба, слышался шелест листвы и ветвей. Было так странно: прямо над головой разрывались бомбы, строчил пулемет, а на нас то и дело сыпались сломанные ветви деревьев. Мне пришлось в течение почти двух часов лежать пластом в вырытой в снегу яме, а рядом со мной, в соседней яме, лежал солдат, который пытался развлекать меня, делясь воспоминаниями о том, как весело ему было однажды во время танцев у нас в доме: как оказалось, он был у нас в гостях прошлым Рождеством. Этот парень оказался жителем Лиллехаммера и товарищем одного из моих сыновей, но разве запомнишь всех молодых людей, которые приходили к нам в гости.

Немцы целенаправленно бомбили железнодорожные станции и именно там, возле станции, погиб американский военный атташе, капитан Лоси. Он был убит осколками бомбы, упавшей неподалеку.

Солдат с перевязанной головой помог мне выбраться из снежной ямы, и вместе с ним мы стали пробираться сквозь сугробы в сторону отеля. «По крайней мере, нам теперь не стыдно смотреть людям в глаза», — сказал он, в его голосе была радость. Мне кажется, что он выразил то, что чувствовали тогда многие норвежцы. Не так давно многие молодые люди горели желанием броситься на помощь Финляндии. До нас доходили слухи, что Германия угрожает немедленным вторжением любой из скандинавских стран, если та предоставит Финляндии официальную военную помощь, хотя тогда в это было трудно поверить. Теперь-то стало ясно, что это были не пустые разговоры.

Парни шутили, говорили, что, наверное, дьявол скоро заберет Гитлера к себе в преисподнюю. А один из уроженцев Трёнделага возразил: «Не посмеет, ведь сначала Гитлера наняли простым охранником преисподней. Но не успел дьявол оглянуться, как его власть была узурпирована, а сам он понижен до должности истопника в этом исконно принадлежащем ему заведении».

НАМ стало известно, что возникла угроза английским и норвежским позициям в дефиле[14] вблизи Треттена, и одно из подразделений военно-медицинской службы продвинулось вглубь долины с тем, чтобы развернуть военный госпиталь в одной из тамошних усадеб. Нам же предстояло двигаться по горной долине вверх. Все мы плотно разместились в машине: Фредерик Поше, его жена, двое детей, восьми и десяти лет, их помощница по хозяйству и я. Мы ехали ночью, и военные посты останавливали нас, наверное, 10–12 раз, повсюду были солдаты, которые строили укрепления и минировали горные склоны. К утру мы приехали в одну из усадеб в Довре, к родственникам тех людей, у которых мы жили внизу долины и которые предложили предоставить нам приют.

Самое сильное мое ощущение от пережитого тогда горестного бегства из Норвегии, бегства вместе с оставляющими свои позиции нашими войсками — это ощущение невероятной, несказанной красоты моей родины. Все это время я только и думала о том, как сказочно красива наша страна. И какие необыкновенно доброжелательные, готовые прийти на помощь люди живут в ней — таким был каждый встреченный нами в пути человек.

Добравшись до Довре, мы увидели, что снег почти повсюду уже сошел с горных склонов, обрамляющих долину; в северной части Гюдбрансдалена никогда не бывает много снега, так как горы служат преградой снежным тучам. Земля казалась невзрачной из-за торчавшей повсюду бурой прошлогодней травы, ни единый клочок светло-зеленой травы не радовал глаз. По обе стороны долины сиял ослепительно белый снег, ложбина между двумя горными склонами казалась голубой, а сами горы симметрично возвышались по обеим сторонам ее, как пошутил один старый крестьянин, точь-в-точь как груди у женщины.

Довре — это старинное поселение, вся земля вокруг распахана. На освещенных солнцем склонах холмов мы увидели ряд величественных деревянных строений, потемневших от времени и непогоды. В старину дома в наших долинах обычно располагались так, чтобы уберечься от ранней осенней изморози, идущей от реки, протекающей по дну долины. Внизу, за шоссе и железной дорогой, прямо вокруг станции, вырос ряд новых строений: это разного рода магазины и конторы, школы, ремесленные и ремонтные мастерские, гаражи. Все они расположены среди небольшого перелеска, на песчаной равнине у реки. Сосенки выглядели по-весеннему яркими, когда хвоя уже становится желтовато-зеленой, а кроны лиственных деревьев казались коричневой дымкой, которая отливала слегка фиолетовым, как это бывает в то время, когда у берез уже набухают почки и вот-вот распустятся первые листья.

Каждый день прилетали немецкие самолеты и бомбили железнодорожную станцию и мост вблизи Таллероса, к счастью, безрезультатно. Мы с удивлением видели, насколько в целом все-таки малоэффективны были их бомбардировки, это связано с тем, что постройки здесь разбросаны на большом расстоянии друг от друга, а населенные пункты рассредоточены. Вместе с тем, совершенно очевидно, что они превращали в руины наши маленькие городки, закидывая их зажигательными бомбами. Я, например, знаю, что в результате бомбардировки в Довре был разрушен хлев во владениях одной бедной вдовы, которая лишилась всей своей скотины — двух коров и трех коз. Рядом с автомобильной мастерской пулеметным огнем с самолета был убит мужчина. Во время моего пребывания в Довре у меня сложилось впечатление, что самолеты обстреливают из пулеметов любую движущуюся точку. Мы, то есть старик-владелец усадьбы и я, стояли у входа и наблюдали за воздушным налетом на Думбос, когда самолет буквально «утюжил» небо, летая очень низко вокруг холма и пытаясь сбросить бомбу непосредственно на нас. Несмотря на обстрел, — а пули сыпались градом вокруг нас, — к счастью, никто из нас не пострадал. Мы вовремя бросились к каменному хлеву, и нам удалось укрыться там. Время от времени немцы бросали сразу несколько зажигательных бомб на ту или иную крестьянскую усадьбу, но, насколько мне известно, им не удалось попасть в жилые дома, во всяком случае я увидела только те зажигательные бомбы, которые лежали и дымились желтым дымом на пашне.

И все же мы сочли наиболее безопасным идти вверх, в горы, пока светло, размещаясь на отдых в небольших усадьбах, расположенных на самом краю горных склонов. Время от времени мы присаживались на лужайке, чтобы немного передохнуть, подставляя лица весеннему солнцу, но, бывало, тут же над нами появлялся очередной самолет и приходилось бежать в дом.

Долина блаженно нежилась в потоках весеннего солнца, люди томились от вынужденного безделья, коровы стояли в хлевах, истомленные долгой зимой, лошади бродили по долине сами по себе. Овцы и ягнята, а также козы и маленькие игривые козлята резвились вокруг хлевов и сараев, пытаясь щипать сухую прошлогоднюю траву. Именно это вынужденное безделье угнетало крестьян гораздо больше, нежели воздушные налеты, которые методично осуществлялись немецкой авиацией через весьма короткие промежутки времени и нарушали атмосферу обычного воскресного дня.

Во время налетов труднее всего было загнать детей в дом. Здесь в усадьбе, в которой мы нашли очередной приют, было четверо маленьких мальчиков, которые от нас не отставали. Их всех, так же как и детей Поше, страшно увлекало желание посмотреть на происходящее. Самого младшего затащили в дом с воплями и криком. Потом нам все время приходилось отгонять их от окон, выходивших на долину, потому что от взрывов бомб, которые сбрасывали на железнодорожную станцию, содрогались стены дома, и мы все время опасались, что вылетят стекла. Но детям все было интересно и особенно — наблюдать за тем, как из нутра самолетов что-то падает на землю, эти маленькие чудные штучки они называли «какашками», а вслед за их падением повсюду оказывались разбросанными комья земли, камни и ветки деревьев, а потом доносился глухой гул улетающего самолета.

Хозяйка усадьбы без устали потчевала нас кофе со сливками, печеньем и свежими вафлями.[15] Молокозаводы стояли, отвозить молоко было некуда, а с точки зрения местных жителей, было, конечно же, грехом оставлять молочные продукты немцам, поэтому, как выражалась хозяйка, она рада была предложить самую лучшую еду в доме своим соотечественникам. Женщина решительно отказалась от всякой платы, заявив: «Может быть, и вы когда-нибудь сделаете мне одолжение. А может случиться и так, что мы все сразу станем нищими, во всяком случае порядочные люди», — сказала она со смехом.

Большая усадьба, где мы теперь остановились, находилась рядом с той, где неделю назад были взяты в плен немецкие парашютисты. Их было 150 человек, они захватили усадьбу, укрепились в каменном хлеву и терроризировали всю округу, пока не прибыла норвежская артиллерия. После этого около 50 немцев было убито, остальные сдались в плен. Естественно, что об этом много говорили вокруг. Удивительнее всего было то, что одного из парашютистов узнала хозяйка усадьбы: год назад, в августе, он путешествовал по Норвегии, и именно здесь ему предоставили ночлег, угостили ужином и даже дали немного денег на дорогу.

Возможно, хозяйка усадьбы обозналась. Но доподлинно известно, что многие из них, из этих «Wandervogel»[16] или «Bettevogel», «птичек-побирушек», как мы их переиначили, привыкли каждое лето отдыхать в Норвегии, приезжая сюда почти без денег, а только лишь с фотоаппаратами, разъезжая бесплатно на попутных машинах, устраиваясь на ночлег в наших усадьбах, пользуясь гостеприимством хозяев и получая не только угощение, но порой и кое-что из одежды и денег. Поэтому неудивительно, что многие солдаты-интервенты могли оказаться старыми знакомыми. Делая зарисовки и фотографируя наши пейзажи, они любили рассказывать о плохом экономическом положении Германии, ведь им разрешалось брать с собой в дорогу не более 10 марок. Очевидно, немецкие власти предполагали, что их граждане вполне могут рассчитывать на норвежскую благотворительность. И действительно, она не подводила. А немцы, как никто другой, умеют жаловаться и прибедняться так, чтобы вызвать сострадание, когда у них нет возможности изображать из себя «немецких господ». Норвежцев же легко растрогать жалобами и стенаниями, кроме того, у нас в Норвегии считается недостойным проявлять высокомерие по отношению к тем, кто находится у вас в услужении или подчинении. В таких случаях подчиненные могут сказать: «Ну и сноб же мой начальник» или «Какая невоспитанная моя хозяйка, ее уж никак нельзя считать благородной».

Кроме того, среди немецких солдат вполне могли оказаться и так называемые Wienerbarn, «венские дети»,[17] которые в тяжелые годы были привезены в Норвегию и распределены по семьям в деревнях и городах, их поили и кормили, за ними ухаживали, проявляли всяческую заботу, чтобы обеспечить им здоровое, нормальное детство. И вот теперь оказывается, что именно так немцы готовы отблагодарить нас за все, и именно это больше всего возмущало всех нас в Норвегии в связи с немецким вторжением; у нас явно исчезала вера в то, что между нами и немцами существует некое «расовое родство». Я не раз слышала от наших крестьян: «Чтобы мы состояли с ними в родстве, да ни в жизнь!»

В сумерках, когда мы вернулись в усадьбу, сюда пришли наши солдаты. Это были парни, которые вернулись с фронта. Оборона горного перевала возле селения Квам была поручена англичанам. Теперь, в течение нескольких дней, наши мальчики имели возможность передохнуть, многим из них довелось пережить не один бой с противником, они сражались с самых первых дней, когда наши войска еще стояли к северу от Осло. Им пришлось отступать, отступать и отступать. Но они не утратили мужества и силы духа. Они сидели в темной кухне, в то время как мы готовили для них еду, стараясь сделать все как можно вкуснее, а также получше устроить их на ночь. Они решительно отказались от того, чтобы мы, женщины, уступили им свои постели. Таким образом, лежа каждую ночь в кровати на пружинном матраце, в тепле и покое, завернувшись в свою шубу, я мучилась сознанием, что наши солдаты спят на полу; они разместились повсюду, по всем комнатам в этом доме.

Никто бы и не подумал, что они уже вкусили горечь войны: они были такие же, как и любые норвежские юноши: спокойные, хорошо воспитанные, милые мальчики. Когда их расспрашивали о войне, они отвечали застенчиво тихими голосами. Они лишь сожалели о том, что их экипировка оставляет желать лучшего, что они не имели возможности получить достаточную военную подготовку и более опытных командиров, но, несмотря на все это, почти все старшие офицеры, а также младшие чины — лейтенанты и фенрики — делали все возможное. Беда в том, что все их вооружение состояло лишь из винтовок, нескольких автоматов и пушек, как при этом им было противостоять немецкой авиации и их бронированным автомобилям? Что же касается умения личного состава воевать, то тут норвежцы не уступали немцам, это совершенно очевидно, они верили, что отступление закончится и они займут свои прежние боевые позиции. А пока они просто чувствовали себя очень усталыми и голодными. Первоначально, когда они только выступили в поход, у них было с собой много провизии, да и потом, на севере страны, на всем пути передвижения их встречали женщины, которые стояли у края дорог с 10-литровыми бидонами молока, кофе или горохового супа, они получали огромные корзины с ломтями хлеба, намазанными маслом, а также корзины сваренных вкрутую яиц. Но в последние дни им редко это перепадало. К тому же они почти не спали, хорошо, если им удавалось изредка вздремнуть, сидя в грузовике, который перевозил их к месту очередного сражения.

 

 ...  4



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх