Возвращение в будущее

К сожалению, никто из них ничего не знал о моих сыновьях, хотя, конечно, я и не могла ожидать, что среди этих ребят непременно попадется тот, кому довелось встретить хотя бы одного из них.

Некоторые бойцы, правда с неохотой, признавались, что, в сущности, им кажется странным то, что немцы, иногда целыми группами, отступали перед ними в бою. По их мнению, это было связано с тем, что во время наступления захватчики обычно орали, вопили или горланили песни, казалось, что перед ними не люди, а какие-то дикие звери, и возникало желание просто заткнуть им глотку. Впоследствии я слышала это от многих: склонность немцев вопить приводила норвежцев в ярость, ведь они, сражаясь, привыкли хранить молчание, как скалы.

Молодая помощница по хозяйству из семьи профессора Поше полностью взяла в свои руки инициативу на кухне, и было так приятно смотреть, с какой благодарностью принимали солдаты ее заботу о них, с какой старательностью и готовностью они помогали на кухне, старались все убрать после себя, вымыть посуду, прежде чем отправиться в поход, зная, что на их место прибудут новые их товарищи.

В МОЛДЕ[18] еще выходили норвежские газеты, и нам посоветовали отправиться туда. Мы попрощались с, казалось бы, совсем чужими для нас людьми, которые предоставили нам кров и пищу и отказались взять что-либо взамен, а только пожелали нам счастливого пути и выразили надежду на новую встречу когда-нибудь в лучшие времена.

И вот мы снова погрузились в автомобиль и отправились в ночное путешествие. Мы проехали через Думбос, стоящий в руинах, через Лесью,[19] где снег вдоль проезжей части был вспахан осколками бомб, дома стояли с выбитыми стеклами и с превращенными в щепки, сорванными с петель дверями. Мы направлялись в долину Румсдал. Было совершенно понятно, что вход в эту долину оказался трудным для англичан. С точки зрения природных условий Румсдал представляет собой типичный запад Норвегии: узкая, заросшая лесом долина с извилистой рекой на ее дне, отвесные склоны, горные вершины, устремленные в ярко-зеленое ночное небо; черные расселины в горах; над дорогой нависает зеленоватого оттенка ледник, расстояния между населенными пунктами здесь большие, сами же усадьбы очень маленькие. Железнодорожная ветка узкоколейная, дороги во многих местах такие узкие, что два автомобиля могут разъехаться с трудом, при этом все дороги причудливо извиваются по узким горным перевалам. Надо отдать должное нашей дорожной службе, которая успевала каждый день восстанавливать дороги после бомбежек, чтобы не нарушалось сообщение. На рассвете, подъезжая к Ондалснесу,[20] мы увидели красное пожарище. По обе стороны улицы горели дома, закопченные до черноты солдаты и гражданские люди старались обрушить стены горевших домов, чтобы они не завалили дорогу.

Царила весна, мы мчались в сторону фиорда, который издали казался шелковистым пятном голубоватого цвета, в нем отражались красные отблески заката и одновременно первые бледно-розовые всполохи восхода. По склонам гор всюду бежали ручьи, лужайки уже зеленели, многие солдаты прикололи к своим кителям фиалки. Вдоль всего побережья то здесь, то там проглядывали первые весенние цветы.

В следующей усадьбе, у самого моря, где мы остановились на несколько дней, хозяин пахал землю. Немецкие самолеты летали и над его усадьбой, но серые и белые клубы дыма на фоне голубого неба над горами свидетельствовали о том, что противовоздушная оборона Ондалснеса еще не сдавалась. То и дело шальной снаряд пролетал в воздухе над нашими головами, и тогда мы просто бросались пластом на землю, но, слава богу, снаряды по большей части падали в море, не задевая усадьбу. А жители Ланг-фиорда не обращали на стрельбу никакого внимания и продолжали свою работу в усадьбе или на фиорде.

Маленькая девочка, жительница Ондалснеса, спросила нас: «А вам удалось спасти какие-нибудь свои стулья или кровати?» Дом этой девочки полностью сгорел, родителям не удалось спасти ничего, кроме собственной жизни. Ее отец с юмором заметил: «Да, тяжко быть стекольщиком в разбомбленном городе: клиенты разорвут на части».

Вечером пришло сообщение о том, что англичане потерпели поражение в битве за южную Норвегию. Они вынуждены на своих кораблях покинуть Ондалснес, и немцы вот-вот будут в Румсдалене. Нам надо было бежать дальше.

Владелец усадьбы и его жена, у которых мы гостили в течение четырех дней, изо всех сил старались сделать хоть что-то для нас, они пожелали нам счастливого пути, хозяин пожал нам руки: «Ну что ж, увидимся еще когда-нибудь». Его жена с плачем обняла нас. Норвежским крестьянкам отнюдь не свойственно выставлять напоказ свои чувства, и те слезы, которые она не смогла сдержать, были свидетельством того, что к нам в Норвегию пришла настоящая беда.

Мы стояли на маленькой пристани, ожидая шхуну, на которой мы вместе с военно-медицинской службой должны были отправиться в Молде. Над фиордом клубился черный дым, мы поняли, что он поднимается над городом, куда мы намеревались плыть, и ветер разносит его по фиорду. Этот город был разбомблен и отчасти сожжен. Мы знали об этом, хотя давно не видели свежих газет. Бой еще продолжался, наступил вечер, светлый и тихий. Где-то наверху рвались снаряды, осколки разлетались маленькими светящимися звездочками. Время от времени появлялась звезда, которая приближалась к нам и на наших глазах становилась все больше и больше, а потом вдруг загоралась ярким пламенем и падала вниз: это был сбитый самолет. «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию», — произнес один из солдат. Я одновременно с ним вспомнила то же место в Священном Писании.

Уже наступила полночь, когда мы отправились в путь. Берег был окутан тьмой и тишиной. Наша шхуна осторожно плыла под прикрытием берега с нависшими скалами, фиорд лежал перед нами, гладкий и сверкающий, в нем отражались темный берег и светлые горы, а над нами мерцала планета Венера, казавшаяся такой большой и яркой на фоне прозрачного зеленоватого неба.

В больнице, куда мы прибыли, нас встретили люди, которые накормили нас и на следующее утро помогли найти автомобиль. Проехав через сожженный Молде, через гору, где еще продолжалась зима, а потом вдоль берега, мы прибыли в Бюд.[21]

Это и была самая оконечность Румсдалена. Здесь ландшафт Норвегии переходит в плоскую равнину из гранита, в поросшие вереском холмы, а также в бурые болота, постепенно спускающиеся в Северное море, которое даже в самую спокойную погоду бьется пенистыми волнами о прибрежные скалы. Весна пришла и в эти места; идя по тропинкам среди зарослей вереска, мы то и дело поднимали золотистую пыль, касаясь сережек карликовых ив. В тихой бухте среди скал парами, рядышком, плавали гаги, коричневая самка и черно-белый самец, здесь же были чайки, крачки, а также морские ласточки с красными лапками, которые обихаживали свои прошлогодние гнезда. В бухте Хустадвикен мы поднялись на борт одной из двух шхун, которые должны были отплыть на север. На ней было много военных, а также большое количество амуниции и несколько пушек, — все, что удалось спасти нашим солдатам, когда наши полки были вынуждены отступить из южной Норвегии. Наши бойцы отправлялись теперь сражаться за северную Норвегию, которая еще оставалась свободной.

Наша шхуна имела всего шесть спальных мест, пассажиров же было 36 человек. Среди нас были и беженцы из Германии, и один известный журналист, из крайних радикалов, который сейчас лежал разбитый ревматизмом и страдал от ишиаса. Его сын и дочь дежурили около больного отца, окружая его нежной заботой, как два ангела-хранителя, в то время как его жена добровольно взяла на себя обязанности буфетчицы. Остальную часть пассажиров составляли солдаты.

Мы плыли ночами, а днем прятались в бухтах между маленькими островками. Все дни море было спокойным, почти зеркальным. Каждую ночь мы видели на его поверхности красноватые отблески заката, который незаметно переходил в рассвет. Мне казалось, что каждый час, каждую минуту, каждое мгновение, которые мы не спали, мы все думали об одном: вот она, наша страна, Норвегия, такая прекрасная, что даже невозможно поверить в реальность этой красоты. Дикая, суровая, с ее горными грядами, поднимающимися прямо из морских глубин, с горными пиками, устремленными в небо; страна, почти сплошь покрытая снегом, лишь с небольшими, кое-где встречающимися полосками земли у подножья горных склонов, где места хватает лишь для одной, ну может быть, для двух-трех, крестьянских усадеб. Кроме нас, никто не боролся за обустройство этой страны, и все здесь является нашим, только нашим.

Один из солдат, очень славный парень, предложил мне свой спальный мешок и потом каждый вечер приносил его мне, даже помогал забраться в него, буквально запихивая туда меня. Конечно, мне было жестко, но в то же время удивительно спать на палубе на свежем воздухе. Утром я выползала из мешка, и тогда этот солдат брал его себе, влезал в него и спал в течение нескольких часов. Для разбитого ревматизмом журналиста тоже устроили ложе на палубе, ему, конечно, было тяжелее, нежели другим. Но он не позволял себе жаловаться, и его неизменно блистательный юмор помогал сохранять хорошее настроение всем нам, находящимся на борту шхуны.

Немецкие самолеты часто пролетали над нами на всем нашем пути на север. К счастью, они не замечали нас, они летели в сторону Нарвика и Будё.[22] Но в тот момент, когда мы уже входили в устье Тронхейм-фиорда, зрелище происходящего захватило нас. Мы слышали о том, что немцам удалось захватить несколько рыболовецких шхун и они уже патрулируют здешний фарватер. Так что мы долгое время держались подальше от него, и только ранним утром зашли в самую отдаленную гавань рядом с маяком.

И тут мы заметили черную шхуну, которая была во много раз больше, чем обе наши вместе взятые, она пересекала водное пространство по направлению к нашей гавани. Потом она исчезла, а через час появилась вновь и продолжила движение в нашу сторону. Она бросила якорь рядом с нами. На ее палубе было много молодых мужчин, которые молча, с недоумением, смотрели на нас. Это были норвежцы, но они могли оказаться коллаборационистами. В конце концов, оказалось, что это солдаты — в основном матросы, которые направлялись на север, чтобы там продолжать борьбу; как потом выяснилось, они так же опасались нас, как и мы их.

Таким образом, все три шхуны, друг за другом, поплыли в одну сторону — к белеющим горным грядам Нурланна и островам, имеющим причудливые очертания, напоминающие целые скульптурные барельефы. Острова Лекамоя (Девушка из Леки), Хестманнен (Всадник) напоминают всадника в развевающемся плаще, а остров Рёдоис (Красный остров) похож на внушительную фигуру льва.

Через четыре часа после начала нашего плавания мы получили сообщение из Будё о том, что там не разрешают представителям гражданского населения сходить на берег, для того, чтобы плыть дальше, в Тромсё, нам придется обогнуть самые дальние — Лофотенские острова, так как Вест-фиорд полностью заминирован. Если мы пожелаем, то можем возвратиться на другой шхуне в Му-и-Рана.[23] Оттуда у нас будет возможность отправиться дальше, в Швецию.

Мне совсем не хотелось возвращаться назад, кроме того, я полагала, что в Будё я скорее всего смогу что-то узнать о судьбе подвергшегося бомбардировке вблизи Олесунна[24] нашего плавучего госпиталя «Бранд IV». На этом судне под началом офицера — главного врача, получившего там ранение, находился мой сын Ханс. А ведь в сообщениях говорилось, что среди погибших был и «молодой доброволец военно-медицинских войск». Тем не менее мои друзья пытались убедить меня в том, что если бы погибший был моим сыном, то его имя было бы упомянуто в газетах. Впоследствии мне стало известно, что Ханс покинул эту санитарную часть, пробыв в ней всего неделю, и поступил в распоряжение сухопутных войск; он был назначен вестовым между армейским подразделением в Отте и теми нашими войсками, которые все еще оставались в тылу немецких войск, ведь он хороший лыжник и знает горную местность в районе Отты и Лиллехаммера как свои пять пальцев. У профессора Поше и у меня были деньги, чтобы добраться до Швеции, и мы не хотели злоупотреблять бесконечным гостеприимством наших соотечественников в тяжелых условиях войны.

Солдаты продолжили свой путь. Беженцы из Германии боялись возвращаться назад, и поэтому им было разрешено ехать далее на север. Одному богу известно, что сталось с ними потом.

САМЫМ трудным для нас оказался последний этап нашего бегства из Норвегии: от Му и через шведскую границу.

Мы начали свой путь во второй половине дня, ехали в кузове грузовика. Дорога шла через горы и была очень извилистой, с неожиданными поворотами, над нами нависали отвесные скалы. Дорога была изъезжена транспортом, так что под колесами машины на большом протяжении было настоящее месиво из растаявшего снега и грязи. Шофер вез нас так, что казалось, будто автомобиль у него отплясывает халлинг.[25] Нас, сидящих в кузове грузовика, хотя мы изо всех сил держались друг за друга, то подбрасывало вверх, то вдруг заваливало вправо, а потом всех одновременно влево, иногда грузовик резко останавливался, а потом также резко трогался, временами он напрочь застревал в какой-нибудь рытвине и требовалось длительное время, чтобы вытащить его. За всю ночь нам удалось преодолеть расстояние лишь в две мили.[26] Что пришлось испытать разбитому ревматизмом журналисту, когда его так швыряло во все стороны в течение нескольких часов, даже трудно себе вообразить.

Ну вот мы уже на горном перевале, здесь нам снова встретили сердечные, полные участия люди, у которых мы смогли переночевать. Здесь было полным-полно дорожных рабочих, и они с готовностью уступили нам свои постели. На следующий вечер мы продолжили свой путь пешком. Нашего больного товарища несли на специальных носилках, которые сделали для него сыновья хозяина домика в горах, где мы останавливались на ночь.

Мы надеялись, что по пути нам встретится какая-нибудь машина, которая сможет подвезти нас. Нас и в самом деле немного подвезли, насколько хватило бензина. И вот теперь нам предстояло проделать дальнейший путь в шесть километров на лыжах через горы, чтобы добраться до последнего приюта по эту сторону норвежской границы. Для больного кое-как соорудили сани из лыж. Тут я обнаружила, что мне трудно успевать за остальными, в последние 20 лет мне не доводилось вставать на лыжи, к тому же моя шуба никак не могла служить лыжным костюмом, в конце концов и меня усадили на сани, рядом с парализованным. Шестеро молодых людей тянули эти сани, пока мы не дошли до пограничной усадьбы.

Дети Поше, невероятно милые и любезные, всю дорогу старались изо всех сил, но теперь были уже просто не в состоянии тащить эти сани. Поэтому было решено, что остальные наши попутчики пока останутся, а мальчики из домика в горах потащат сани с больным журналистом и мной дальше, при том что эти молодые люди должны были утром вернуться на работу, а они продолжали помогать больному человеку и мне; сын и дочь больного журналиста тоже решили остаться рядом с отцом. Как только утреннее солнце осветило заснеженную горную гряду, мы отправились по замерзшему озеру туда, где проходит граница, в сторону пограничного пункта Стуруман. Лед местами был покрыт водой, поэтому парни, которые волокли сани, временами оказывались по колено в воде, да и вокруг нас постоянно плескалась вода.

Светало, солнце позолотило вершины гор, когда мы наконец добрались до первого шведского пограничного поста. Мы видели, что по ту сторону границы дороги расчищены от снега. В то время как парни продолжали тащить сани с парализованным, его дочь Дагни и я решили идти пешком по проселочной дороге. Дагни настояла на том, что будет нести мой саквояж, я протестовала, но, боюсь, не столь энергично, как следовало бы.

Нам предстояло пройти еще три километра до ближайшей казармы. Когда мы туда добрались, то оказалось, что казарма переполнена и нас не могут принять на ночлег. Использовать сани было здесь невозможно, и пришлось снова нести парализованного на носилках. Мы вместе с его дочкой пошли пешком по проселочной дороге до следующего барака, в котором, как нам сказали, жили всего несколько дорожных рабочих. Уже совсем рассвело, и среди березняка вовсю распевали самые разные лапландские весенние птицы, но я думала только об одном: как бы скорее добраться до какого-нибудь строения и лечь отдохнуть. Километр — это тысячи шагов, мы шли, а я все говорила и говорила, и, наверное, поэтому километр мне показался двумя или тремя. От говорения я еще больше хотела спать. И в конце концов мы стали бояться, а не прошли ли мы мимо того барака, к которому направлялись, не заметив его, так как буквально засыпали на ходу, падая от усталости. Но вот наконец появился маленький неказистый домик на повороте. Было приблизительно половина шестого утра.

Внутри барака было холоднее, чем снаружи. Мы увидели печку, стоящую посреди комнаты, и кровати вдоль стен, на кроватях лежали матрацы, набитые соломой и сухими листьями. На одной из них лежал человек, укрытый красным ватным одеялом, и спал мертвецким сном.

Он так и не проснулся, когда мы затопили печку, мы хотели хоть немного согреть комнату, ведь скоро сюда должны были доставить больного. Мы уселись на трехногие табуретки и в полудреме стали ждать остальных. Наконец подошли и мальчики с отцом Дагни, тут спавший мужчина проснулся, с изумлением посмотрел своими пронзительно-голубыми глазами, над которыми нависли растрепанные рыжие волосы, и произнес по-шведски, глядя на носилки с парализованным: «Черт побери, неужели началась война?» Он думал, что внесли убитого.

Мы объяснили ему положение вещей, и тогда этот мужчина натянул носки и брюки, согрел кофейник и достал сумку с едой. Он раздал нам всю свою еду, а у него был хлеб с маслом, колбаса, сыр, а также кофе и молоко. Нас везде принимали очень гостеприимно, но такой сияющей, искрящейся сердечности мы не встречали нигде. Этот дорожный рабочий, этот швед, стал для нас буквально воплощением человеческой солидарности и доброжелательности. Нам выпало счастье после четырнадцати часов чрезвычайного напряжения оказаться в атмосфере его заразительной доброты. Этого человека, которого звали Юн Андерсон, а также его товарища Юнаса, который появился во второй половине дня, я буду с благодарностью вспоминать до конца своих дней.

Те мальчики — норвежцы, сыновья хозяина домика в горах, где мы нашли вчера приют, так и не смогли в тот день вернуться обратно. И вот мы устроились здесь спать все вместе. Какое счастье было иметь наконец возможность улечься на деревянной, похожей на ящик, старинной кровати. Последнее, что мне запомнилось, перед тем как я погрузилась в сон, это то, как Юн Андерсон бегает с красным одеялом, не зная, кому его отдать. В конце концов было единодушно решено закутать в это одеяло нашего товарища, измученного ревматизмом и ишиасом. После чего все мы мгновенно заснули.

 

 ...  5



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх