Возвращение в будущее

Швеция, лето 1940

НА СЛЕДУЮЩИЙ день вся наша компания беглецов из Норвегии перешла через шведскую границу в сопровождении нескольких солдат, которые сообщили нам, что военные довезут нас на машине до Стримасунда, где находятся таможня и туристические домики.

Вот она, Шведская Лапландия: маленькие, неказистые крестьянские хозяйства расположены здесь далеко друг от друга. На этой земле по-прежнему живет много саамов, которые все лето пасут в горах своих оленей. Повсюду разбросаны белые холмики их чумов, обложенные молодыми березками.

Весна была здесь именно такой, какой она знакома и любима везде всеми скандинавами. Еще повсюду лежит снег, но кое-где он уже тает и в течение всего долгого весеннего дня наполняет воздух запахом влаги, а к вечеру пробуждаются запахи мокрого камня и набухших березовых почек. Один молодой здешний рабочий, который намеревался ехать с нами на машине, все ходил и радостно показывал всем нечто удивительное: в огромной ладони он бережно держал букетик крохотных бледно-розовых цветочков. Он нашел их на солнечном склоне холма, они называются здесь камнеломкой, это самые первые весенние цветы. Он собирался взять их с собой и подарить «своей супруге», как он с гордостью говорил всем. Но по своей доброте он разрешил каждому из нас, по очереди, подержать этот букетик в руках и вволю полюбоваться ими.

Приехал грузовик, в кузове которого плотно сидели солдаты, но все же нам каким-то образом удалось втиснуться среди них. И вот я снова испытала, что это значит — «держаться вместе» — в буквальном смысле этого слова. Мы сидели бок о бок рядом, вплотную друг к другу, и нас всех вместе подбрасывало на дорожных ухабах: дорога здесь, в Швеции, была такой же ужасной, как и с норвежской стороны.

И повсюду были солдаты. В Швеции проводилась всеобщая мобилизация. Мы видели множество ополченцев, они были одеты в серо-голубые шинели с синими обшлагами и треугольные шляпы. Эта военная форма немного напоминала ту, что носили солдаты эпохи Карла XII, и выглядела на шведах, по крайней мере, не так нелепо, как та, в которую вырядили горстку финнов, выступавших в финской войне на стороне русских, чей отряд был сформирован в Терийоки: на тех были подлинные костюмы эпохи Карла XII, которые по такому случаю были изъяты из музейных фондов Ленинграда.[27] Вероятно, русские не видели различия между этими историческими костюмами и тем обмундированием, что до последнего времени выдавалось шведским артиллеристам. Возможно, теперь ополченцы просто донашивали старую форму, тогда как вся шведская армия уже перешла на обычную серо-зеленую европейского образца.

Шведские солдаты начали осторожно расспрашивать нас о военных действиях в Норвегии. И то один, то другой высказывали сожаление о том, что им не дают возможности оказать норвежцам военную помощь. Кое-кто пытался обрывать подобные сетования, в основном это были пожилые люди из ополчения, отцы семейств, которые были рады, что им пока еще не пришлось участвовать в военных действиях. Что касается молодых солдат, то почти все, кого я встречала здесь, были возмущены бездействием Швеции и рвались в бой.

Таможню в Стримасунде мы прошли совершенно безболезненно, несмотря на то что ни у кого из нас не было не только паспорта, но даже ничего похожего на какие бы то ни было документы. Что касается туристического центра, то там «лотты»[28] сделали все возможное, чтобы разместить нас на ночлег, хотя это было совсем непросто, так как в доме уже были размещены офицеры. Но выход был найден: в одной комнате разместились женщины и дети, а в другой — мужчины. Мы легли спать не раздеваясь, отчасти потому, что почти каждую ночь здесь бывала воздушная тревога, немецкие самолеты беспрестанно летали над шведской территорией. Согласно официальным заявлениям, это происходило якобы случайно, хотя все мы считали, что немцы просто хотели получить представление о шведской обороне. После того как шведам удалось сбить несколько самолетов, ситуация улучшилась: немецкие самолеты стали летать гораздо реже. Несомненно, это было связано и с тем, что в Швеции полным ходом шла военная мобилизация, и, вероятно, нацисты сочли за благо не вторгаться в Швецию, учитывая тот уровень людских потерь и потерь военного имущества, с которым они столкнулись в совершенно не готовой к войне Норвегии; видимо, они поняли, что не стоит связываться с технически хорошо оснащенной шведской армией. Между прочим, некоторые романтические личности, коими являются в своем большинстве шведы, рассказывали мне, что якобы Герман Геринг дал честное слово немецкого офицера, что его армия никогда не нападет на родину его любимой, ныне покойной, жены Карин. Мы-то, норвежцы, сомневались, ведь если бы Геринг действительно дал такое слово, то это как раз и означало бы прямо противоположное: что немецкая армия нападет на Швецию при первой же возможности.

На следующее утро, во время нашего пребывания в Стримасунде, к нам в комнату ворвался профессор Поше и, не обращая никакого внимания на то, что мы находились на различных стадиях процесса одевания и совершения утреннего туалета, сообщил нам новости, только что услышанные по радио: гитлеровские войска вошли в Голландию и Бельгию. Кое-кто из нас воспринял это как хорошую новость, ведь, значит, война начала серьезно разворачиваться по всему Западному фронту, и немцы могут встретить серьезных противников, способных дать им достойный отпор. Теперь уж Гитлер не мог сулить своим войскам легкую победу, так как эти свободолюбивые страны, несомненно, одолеют его. И тогда конец этой гангстерской шайке, конец войне, немецкие солдаты разойдутся по домам, освободив от своего присутствия территорию всех государств, куда Гитлер направил их для порабощения народов; его солдаты должны будут разойтись по домам и заняться обустройством жизни в своей собственной стране. Лично я была настроена гораздо менее оптимистично, отчасти в связи с тем, что я ни на йоту не верила, что немцы способны вернуть что-либо из захваченного ими, если только не принудить их к этому силой. Но трагедия, произошедшая на Западном фронте, превзошла все мои самые пессимистические ожидания.

На другой день нас повезли в глубь Швеции, где мы должны были провести некоторое время изолированно в одном маленьком провинциальном городке, где было много солдат, а оттуда мы должны были отправиться дальше на автобусе. Военные власти, офицеры и солдаты были максимально доброжелательны, изо всех сил стараясь помочь нам. Только однажды представитель местной администрации проявил некоторую раздраженность тем, что его район буквально наводнен такими «опасными людьми», как норвежские беженцы, которые, по его мнению, могли внести сумятицу в их местную жизнь. Наш автобус, на котором мы собирались отправиться в путь, был переполнен, казалось, в него уже не войти. Среди пассажиров были финские дети и пожилые женщины, беженцы из Северной Норвегии, куда они в свою очередь бежали из Финляндии. «Финнов я везу бесплатно, а норвежцы должны платить», — объявил шофер.

На каждой остановке стояли толпы людей, ожидавших автобуса. Поэтому нам с Дагни предложили встать и уступить свои места двум рабочим-связистам, а самим сесть к ним на колени. «Я возьму эту старую даму (то есть меня), а ты посади к себе молодую девушку», — сказал один из них. Делать было нечего, мы повиновались, стараясь сохранить серьезное выражение лица. Но мне казалось, что тот, у которого на коленях сидела «молодая девушка», с трудом сдерживал улыбку. Когда мы наконец приехали, оба рабочих дружно достали кошельки и предложили каждой из нас по пять шведских крон со словами: «Это пригодится вам на еду и кофе, пока будете добираться до места». Мы поблагодарили, очень растроганные, но сказали, что обойдемся, так как скоро будем в Стурумане, где нам смогут дать денег наши шведские друзья, ведь наверняка много других беженцев, которые находятся в гораздо худшем положении, чем мы. Мужчины согласно кивнули. На остановке я видела, как они отдали свои деньги одной женщине из Му-и-Рана, которой предстояло еще долго добираться до своей сестры на севере Лапландии.

Господи, какое счастье вновь оказаться в самом настоящем отеле, шведском туристическом отеле, где царят шведские вкус, комфорт и прекрасный сервис. Правда, к сожалению, оказалось, что мы не сможем принять теплую ванну, так как ныне в Швеции введены ограничения на топливо и нагревательные колонки отключены. Но, к счастью, горничные нашего отеля, такие милые, сущие ангелы, пошли на кухню и специально для нас нагрели несколько баков горячей воды. А одна юная парикмахерша, заведение которой располагалось на железнодорожной станции, согласилась помыть нам со Стиной Поше голову и привести в порядок волосы, несмотря на то что был второй день Троицы, выходной день в Швеции.

В этом городке было всего несколько магазинов, сейчас они стояли с почти полностью пустыми полками, так как здесь скопилось много беженцев, которые оказались в Швеции, не имея при себе решительно ничего. Мне нужны были носовые платки, но в продаже были только с черной каймой, такими пользуются шведские крестьяне во время похорон. Обычно я не обращаю внимания ни на какие приметы, но сейчас я очень волновалась за Ханса, и мне было неприятно приобретать такие платки. После того как я все же их купила, мы со Стиной долго еще смеялись и шутили по поводу моих «похоронных» носовых платков.

ПОСТЕПЕННО мы распрощались почти со всеми нашими попутчиками. Было решено, что наш разбитый ревматизмом товарищ останется в отеле, чтобы иметь возможность нормально отдохнуть, лежа в удобной постели. На железнодорожной станции, на полпути между Стуруманом и Стокгольмом, я должна была расстаться с супругами Поше: фру Поше — шведка, и они собирались на какое-то время остановиться здесь у ее родственников. Была светлая весенняя ночь, с прозрачным небом и светло-зеленой полоской вдоль горизонта, одна из тех ночей, которые мы, норвежцы, так любим, хотя эти ночи навевают меланхолию; нас охватывает тоска по лету, которое всегда слишком рано уходит от нас, так что мы просто не успеваем утолить нашу жажду тепла, солнечного света, нашу любовь к зеленым лужайкам. И нас, норвежцев, охватила невыносимая тоска по дому, который мы только-только покинули.

Моя подруга Алиса[29] прислала мне телеграмму сюда, в Стуруман, она приглашала меня пожить у нее. Ее сын был мобилизован, поэтому его комната была свободна, и я могла какое-то время жить в ней, ведь у моей замужней сестры в Стокгольме не было комнаты для гостей.

Обе они встретили меня на станции, очень растроганные, но не более того. Мне казалось, они могли бы испытывать более сильные чувства, учитывая все произошедшее. На следующий день Алиса сообщила мне, что мой сын Андерс погиб в сражении у Сегалстадского моста 27 апреля. Она не сообщила мне об этом сразу, потому что хотела дать мне время прийти в себя после трудного путешествия. Что касается Ханса, то они были совершенно уверены, что он вернулся домой, в Лиллехаммер, после капитуляции норвежской армии, во всяком случае было совершенно точно известно, что его не было на борту «Бранда IV», когда этот плавучий госпиталь подвергся бомбардировке.

МОИ впечатления от Швеции, связанные с моим пребыванием здесь летом 1940 года, несомненно, можно считать односторонними, так как все мои шведские друзья занимали одинаковую со мной позицию по отношению к нацизму.

Однако необходимо признать, что в Швеции были круги, в значительной степени настроенные пронацистски. Еще в период Первой мировой войны какая-то часть шведского высшего класса: аристократии, офицерства, крупных финансистов, некоторых представителей торгово-промышленных кругов, проявляла ярко выраженные пронемецкие симпатии. Что касается представителей среднего класса, то, пожалуй, именно они решительно поддерживали взгляды и воззрения аристократии и армии. Многие из них принадлежали к так называемой партии Великодержавия, которая не расставалась с туманными мечтами о том, что великая победившая Германия сделает всех «германцев» господами в Европе, а то и во всем мире, и, следовательно, под предводительством Германии, Швеция сможет тем или иным мистическим образом вновь обрести былое величие, утраченное в связи с неудачными военными походами Карла XII, лишившими Швецию господства на Балтике. Этой партии шведского Великодержавия противостояли интеллектуальные круги страны, связанные со свободомыслием, либеральным и радикальным политическим мышлением. Именно представители этих кругов и проявили себя как подлинные друзья Норвегии, когда в 1905 году она разорвала унию со Швецией. Нет никаких оснований сомневаться в том, что Оскар II, будучи одновременно королем и Швеции и Норвегии, отнюдь не собирался идти войной против народа, который был его вассалом. У него было сохранившееся от Средневековья покровительственное отношение к Норвегии; несмотря на то что он был шведом до мозга костей, он, конечно же, любил Норвегию, как любит феодал своего младшего сына, ребенка, который доставляет ему хлопоты и не играет важной роли в семейной иерархии, но тем не менее это тоже его плоть и кровь. Неизвестно, разрешился ли бы конфликт между Норвегией и Швецией мирным путем, если бы шведская Левая партия, так же как и социал-демократы и значительная часть шведских интеллектуалов и деятелей искусства, не выступала столь решительно против войны и насилия в отношении Норвегии, являвшейся самой демократической страной на севере Европы, страной Ибсена и Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Совершенно очевидно также, что если бы Норвегия и Швеция и в 1914 году оставались бы связанными властью общего короля, а Швеция была в этом союзе главенствующей страной, тогда бы, скорее всего, этот «братский народ» не преминул начать войну против нас на стороне Германии. Все мои шведские друзья принадлежали к либеральным кругам и разделяли политические взгляды социал-демократии. Многие из них были коммунистами вплоть до нападения СССР на Финляндию, которое открыло им глаза. Они осознали, что сталинский коммунизм — это всего лишь новое издание политики русского царизма, стремящегося к укреплению своей власти путем завоевания соседних стран и с помощью внутренней политики, заключавшейся в том, чтобы держать основную массу своего населения в состоянии полной зависимости и недееспособности. Эта политика характеризуется абсолютным безразличием к жизни отдельного человека, его благополучию, чего никогда не поймем мы, люди, принадлежащие христианскому и демократическому обществу, какими бы недостатками ни страдала наша демократия и наши христианские институты. Многие молодые люди, которые с присущим норвежцам и шведам идеализмом еще совсем недавно «верили в Россию», когда пришел час испытаний, бросились в Финляндию, чтобы стать там солдатами или гражданскими рабочими в войне против Сталина, злодеяния которого можно сравнить со злодеяниями Ирода, пытавшегося убить нашего Спасителя в колыбели. Однако было бы несправедливо утверждать, как часто говорит пресса, что война, развязанная Сталиным, была якобы направлена прежде всего против финских рабочих, против их домов, церквей, медицинских учреждений, зданий, помеченных знаком Красного Креста; хочу быть справедливой: бомбы были направлены в основном на сражавшихся на линии Маннергейма, при этом сотни тысяч простых русских солдат стали пушечным мясом, были уничтожены защищавшими свою родину финнами. Летом 1940 года на смену иллюзиям у шведских коммунистов пришло чувство горечи и ненависти по отношению к Советской России, разрушившей их надежды на построение рая на земле, того рая, который должен был наступить в Республике Советов, государстве рабочих и крестьян.

Все мои шведские знакомые были в основном антинацистами. Совершенно очевидно, что число немецких сторонников в Швеции в целом к настоящему моменту значительно уменьшилось. В Стокгольме проживало несколько тысяч немцев, и нет ни малейшего сомнения, что многие из них выполняли задания нынешнего немецкого правительства, во всяком случае те, что прибыли сюда, как и в Норвегию, в течение последних семи-восьми лет. Швеция теперь находилась между молотом и наковальней, между своим исконным врагом Россией и давним другом Германией, она оказалась в трудном положении, ей предоставлялось сделать нелегкий выбор между двумя диктатурами, двумя тоталитарными государствами, это было невыносимо для нации, которая поколение за поколением культивировала свои «rorika minnen», великие воспоминания о том периоде истории, когда героические шведские короли и воины клали свои мечи на чашу весов и решали судьбы Европы.

Неизменная немецкая способность разрушать все, что могло бы вызвать к ним симпатию, черта, еще более характерная для немцев, нежели их способность организовывать собственные людские и материальные ресурсы, проявилась и здесь. Известно, что прусский король, случалось, гонялся по улицам за своими подданными, размахивая хлыстом и палкой с воплями: «Ihr sollt mich lieben! Ihr sollt mich lieben!» — «Вы должны любить меня! Вы должны любить меня!» Немецкие черты характера проявились тут, что называется, в чистом виде.

Не хочу скрывать, как меня рассмешило, что некоторые шведские родственники первой жены Геринга, с которыми мне довелось познакомиться здесь, в Швеции, выражали мне свое горькое разочарование нацизмом. В частности, одна дама была страшно огорчена в связи с тем, что ранее ей очень нравился Герман, тем более что ее милая родственница Карин посвятила свою жизнь нацистскому движению, получившему теперь столь плачевное развитие. Другой человек, молодой врач, он принадлежит шведской аристократии, рассказал мне, что ему довелось гостить вместе с Герингом в течение двух недель в одном из фамильных замков последнего. Так вот, этот тип, как он выразился, оказался на редкость болтлив и часами не мог остановить поток своего красноречия, что и вызывало у этого шведского врача безграничную ненависть и отвращение к нацизму. В последнее время у него даже были неприятности с властями, так как в своих статьях, посвященных Германии, он употребил некоторые весьма резкие выражения.

ИНГВЕ, муж Алисы, приложил много усилий, чтобы обеспечить меня всеми необходимыми документами, включая продовольственные карточки. Когда я приехала в Стокгольм, то здесь лишь отдельные товары, в основном импортные, выдавались по карточкам. К сожалению, мыло тоже, несмотря на то что шведские мыловаренные заводы производили достаточно мыла, как для собственного потребления, так и на экспорт. Кроме того, не было горячей воды. Мы кипятили воду для мытья на кухне, а иногда просто пользовались холодным душем.

Затемнение не играло в Стокгольме особенной роли, с середины мая здесь светло до самой поздней ночи. Тем не менее было приятно сознавать, что можно спокойно зажигать свет, не заботясь постоянно о том, чтобы сначала плотно задернуть шторы на окнах. Кроме того, приятно было видеть большое количество уличных ресторанов, которых в Стокгольме много, как нигде в Европе, исключая, пожалуй, лишь Копенгаген. И наверное, нигде в мире они не кажутся столь привлекательными, как в Стокгольме. Многие из них — это старинные харчевни и трактиры, воспетые еще Бельманом,[30] где сохранился дух эпохи Густава III, с его пристрастием к простым интерьерам и роскошным цветникам. Особенно красиво здесь по вечерам, когда в садах между старыми деревьями зажигают фонари, свет которых играет в зеленой, только что распустившейся листве. Мы провели несколько вечеров, гуляя среди этих деревьев; всюду царила атмосфера прощания: у шведов не было никаких иллюзий в отношении будущего. В лучшем случае Швеции удастся избежать участия в войне, но все равно ее ждут большие потери — утрата внешних рынков, уж несомненно, Германия приберет к рукам всю внешнюю торговлю. И в результате молодые шведы будут лишены возможности продолжать профессиональную деятельность и учебу, что означает конец того, что можно обозначить словом «prosperity», процветание, которого со всей очевидностью Швеция достигла в последние годы. Конечно же, на следующее лето никто и нигде в Скандинавских странах не сможет высаживать и обихаживать такое количество цветов, к какому мы давно привыкли у нас в Скандинавии. Мы всегда жаждем лета и солнечного тепла. Стоит только нам достигнуть достаточно высокого уровня жизни, как мы превращаем лето в праздник цветов. Вот и в Стокгольме повсюду буйство красок и запахов: в парках, вокруг старинных изысканных аристократических зданий в центре города, в скверах вокруг новых рабочих кварталов, вокруг больших крестьянских усадеб и скромных домиков, в цветочных магазинах и у торговцев на площадях, на верандах и окнах гостиных буквально во всех домах.

И все же шведы отнюдь не были уверены, что смогут сохранить свою мирную жизнь. По сравнению со многими другими столицами, например с Осло, Стокгольм всегда считался образцом порядка и чистоты. И те, кто бывал здесь ранее, не мог теперь не заметить, что на этот раз фасады не были приведены в порядок, как это обычно бывает каждой весной, что многие деревянные дома нуждаются в окраске и что улицы не обихожены, как бывало, после морозной зимы. Люди говорили мне, что ремонтных работ не производили, так как ожидалось, что в один прекрасный день русские или немцы начнут бомбежку.

Шведы гуляли, любуясь своей столицей. Сверкали на солнце воды озера Меларен, а также протоки из Балтийского моря, которые встречались с водами озера под городскими мостами, и все было окутано серебристой туманной дымкой. В самой старой части города, на острове, виднелись старинные каменные здания эпохи Средневековья, которые, впрочем, были перестроены, модернизованы и стали более приспособленными к современной жизни, при том что их живописные остроконечные фасады остались в неприкосновенности. Для того чтобы свет и воздух проникал в жилища, расположенные на узких извилистых улочках, некоторые из зданий, в основном обладавшие не такой уж значительной художественной ценностью, были снесены, и, таким образом, кое-где появились новые небольшие красивые площади. На городских окраинах были возведены больничные комплексы, дома престарелых, научные центры, целые кварталы современных зданий для состоятельной части населения. Старые дома для малообеспеченных людей, а порой это были очень живописные маленькие деревянные домики, выкрашенные в желтый, зеленый или красный цвет, теперь там, где это было возможно, были оснащены современными удобствами, другие же снесли, построив новые, тоже красивые дома. За время пребывания в Швеции я не встретила ни единого шведа, который бы не говорил о своем желании защищать свою страну, если на нее нападут, если враг захочет уничтожить Стокгольм и все другие, дорогие его сердцу прекрасные шведские города, при этом каждый добавлял, что надеется, что этого все же не случится.

Всякий раз, когда я спускалась в вестибюль гостиницы на лифте, я видела плакат, который извещал, что в подвале здания имеется надежное бомбоубежище. На всех городских улицах через равные расстояния можно было видеть указатели ближайших бомбоубежищ. Под многими скверами и рыночными площадями возводились все новые и новые убежища, до нас постоянно доносились звуки взрывных работ. Как ни странно, это действовало мне на нервы в гораздо большей степени, нежели разрывы бомб и запах порохового дыма, которые мне довелось слышать и чувствовать в Норвегии. Вой пароходных сирен, доносившийся из гавани, а также рев моторов шведских самолетов, которые кружили над городом днем и ночью, всякий раз заставлял меня вскакивать с постели, тогда как дома, в Норвегии, я часто крепко спала, не обращая внимания на сигналы воздушной тревоги и гул вражеских самолетов, летавших прямо над домом.

В это время моя подруга Алиса писала исторический роман, и ей было необходимо бывать в библиотеках. Я часто ходила туда вместе с ней, у меня возникло желание сделать выписки из книг некоторых средневековых датских авторов, меня интересовали их высказывания о своих соседях — немцах, или саксах, как их тогда называли. В читальных залах на выдаче книг работали только молодые девушки-студентки, старики и те мужчины, их шведы называли «бракованными», то есть непригодные к военной службе.

Две молодые девушки и два парня призывного возраста, один из них мой племянник, который только что стал студентом университета, записались добровольцами на сельскохозяйственные работы. В это время в Швеции, в крестьянских хозяйствах, не хватало рабочей силы. Засуха приобретала угрожающие масштабы. Дело шло к июню, а дождей не было с прошлой осени, зимой же выпало совсем мало снега, хотя это была одна из самых холодных зим, какую помнили здешние старожилы. Один мой финский друг, потерявший все свое имущество, свою прекрасную родовую усадьбу вблизи Выборга, города, пришедшего в упадок в связи с чисто российской бесхозяйственностью и неумением поддерживать чистоту, — так вот, он рассказывал, что в ту зиму в Финляндии вымерзли все яблони, которых у него в хозяйстве были тысячи и которые он сам посадил. При этом он, как и все финны, жившие в отошедших теперь к России областях, потерял все, но больше всего сожалел о своих деревьях. Его жена умерла за год до начал войны. Тогда ее смерть совсем сломила его. Но теперь он был рад, что она не дожила до этого позорного мира, который Финляндия была вынуждена заключить с Россией.

КАЖДОЕ утро, раскрыв газеты и прочитав военные сводки, по дороге на утреннюю мессу в маленькую Доминиканскую часовню на улице Линнея, я размышляла об одном и том же: «Как хорошо, что Андерсу не довелось увидеть все это». Кто из нас мог представить себе, что Англия в течение многих недель будет вынуждена держать оборону, а Франция будет оккупирована? Меньше всего могли представить себе это мы, норвежцы, и мы заплатили дорогую цену за осознание того, насколько Англия оказалась не готова к сражениям в условиях Норвегии, насколько неподготовленными оказались молодые английские солдаты, потерявшие свои юные жизни в наших горах.

Андерс провел в Англии четыре года в качестве «aprentice»[31] на заводах Остина.[32] Одновременно он учился в техническом университете в Бирмингеме. Так же как и я, он очень полюбил Англию, Англия была самым дорогим его сердцу местом на земле после Норвегии. У него было множество приятелей среди английских рабочих и в литейном, и в кузнечном цехах, — повсюду, и он не уставал превозносить их за чувство такта, за мягкость и доброжелательную застенчивость; они как-то пытались найти оправдание даже для нацистской Германии: «Вероятно, мы обошлись с немцами слишком сурово в Первую мировую войну, ведь нельзя же бить лежачего». Их щеки пылали от смущения, когда они читали в газетах или слышали по радио об истерическом поклонении Гитлеру в Германии. Английские рабочие знали о сексуальных извращениях, которые встречались в определенных слоях английского общества и здоровый инстинкт подсказывал им, что истерическое поклонение Гитлеру, кроме всего прочего, имеет подоплеку, связанную с сексуальными извращениями, получившими, как они слышали, распространение в окопах Первой мировой войны. Один из рабочих Норфилда, как рассказывал Андерс, однажды вспыхнул и пробормотал: «I say, but they must be crazy, you know, — I think to have done something to help them before they got as cracked as all that» — «Они просто спятили. Мы должны как-то помочь им, пока они окончательно не свихнулись».

В Северной Норвегии в это время наша армия все еще продолжала сражаться плечом к плечу с англичанами, поляками и французскими «альпийскими охотниками», при этом, по выражению солдат, все они жили дружно, как «шотландское виски с содовой». К сожалению, поток неутешительных военных сводок продолжался: Голландия пала, Бельгия была вынуждена сдаться, а Франция? Нет, мы надеемся, что чудо спасет ее. «Sauvez, sauvez la France, au nom de SacrШ C ur», «Всевышний, Францию храни, во имя Иисусова сердца…», — пели мы в часовне Св. Доминика, когда служили заупокойную мессу в честь павших в боях норвежцев и французских солдат.

В это же время я получила известие, что Ханс, слава богу, вернулся домой в Лиллехаммер живой и невредимый, после того как наша армия в Южной Норвегии была вынуждена капитулировать. Теперь Ханс был в Осло, где он попытается оформить необходимые документы, чтобы присоединиться ко мне в Швеции. Я получила телеграмму от друзей из Америки с сообщением о предложении мне выступать там с газетными статьями, а также осуществить лекционное турне, о чем со мной был предварительно, еще зимой, заключен контракт. Но я не могла ни о чем думать, прежде чем мой сын не выберется из оккупированной немцами страны. Мы уже наслышались об умении нацистов использовать заложников.

Таким образом, я постоянно находилась в ожидании вестей от Ханса, и поскольку у меня было свободное время, Ингве и Алиса предложили мне посетить усадьбу Линнея, расположенную в окрестностях Упсалы. Среди моих творческих замыслов, к осуществлению которых я приступила еще будучи в Норвегии, был и замысел написать популярную биографию Карла фон Линнея, ведь таковой на норвежском языке до сих пор не было. Тем более что лично для меня Линней, со времен моей ранней юности, всегда был в каком-то смысле священной фигурой. Меня навсегда покорили та особенная трепетность и радость творческого порыва, которые я неизменно ощущала в его книгах, посвященных путешествиям по Швеции, я была очарована его автобиографическими очерками; его сильная и чувствительная натура неизменно царила во всем многообразии написанного им. Его сочинение «Nemesis Divina»,[33] автобиографические заметки, которые он написал для своего сына и которые отмечены предчувствием смерти, сыграли особенную роль в моей жизни. Он был сыном бедного священника в эпоху заката Великой Швеции, в то время, когда шведская армия под предводительством короля Карла XII воевала в чужих землях, вдали от родины, а в самой Швеции старики, женщины и дети терпели нужду и лишения. Carl Linnaeus совсем по-иному прославил свою страну, он превознес ее своими открытиями в области науки о природе. Ему в большей степени, нежели кому-либо из соотечественников, удалось достичь материального успеха. Тот факт, что ему было пожаловано дворянство, отнюдь не вызывает удивления: по меньшей мере половина списка шведских или финских дворян состоит из людей, удостоенных этой чести за ратные подвиги, научные открытия, административную деятельность или художественное творчество. Личное благосостояние не сделало его ни оптимистом, ни пессимистом. Ведь барон фон Линней не сомневался в том, что Всевышний управляет миром твердой и справедливой рукой и что рано или поздно возмездие настигает каждого, допустившего предательство или несправедливость: «De overvunna ha vapen qvar, De appelera til Gud». «Когда побежденные складывают оружие, они выполняют божью волю».

В конце мая мы направились в усадьбу Линнея Хаммарбю. Мы ехали по просторам Упландской равнины, и перед нами расстилалась пепельно-серая пашня с нежно-зелеными всходами, над нами плыли облака, и появилась надежда на долгожданный дождь. В тот день мы были единственными посетителями в Хаммарбю. Большой усадьбу Линнея не назовешь: corps-de-logis, главное здание и два флигеля, — это три двухэтажных, выкрашенных красной краской, деревянных домика. В моих родных краях, в Норвегии, даже многие крестьянские усадьбы построены с бόльшим размахом. Окружающий постройки сад разбит в соответствии с собственными чертежами Линнея, один из участков его сада называется «Россия», здесь Линней посадил растения, семена которых получил от императрицы Екатерины; к сожалению, эта часть сада оказалась запущенной. По-настоящему у него прижилось только растение типа corydalis-art[34] из Сибири, оно разрослось, как сорняк, по всей усадьбе Линнея.

Мы шли через пустынные комнаты дома. Его жилище отличается почти спартанской простотой, но что касается незатейливой и разрисованной национальным узором деревянной мебели, то она, несомненно, яркое свидетельство неизменного шведского вкуса. Спальня и кабинет Линнея вместо обоев оклеены страницами из книг об экзотических растениях, с тем чтобы, расхаживая по дому, он мог постоянно разглядывать их и предаваться научным размышлениям. Моя подруга Алиса тоном искусительницы рассказала мне об одной шведской писательнице, немолодой даме, которая была приглашена на обед к Ибсену и, вставая из-за стола, поцеловала то место скатерти, где во время обеда покоилась рука великого мастера. Я расхохоталась, но тем не менее сделала то же самое: поцеловала то место столешницы письменного стола, куда имел обыкновение класть свою руку Линней.

Потом мы сидели в саду под деревьями, и жена нашего экскурсовода угощала нас кофе с бутербродами. Пошел дождь, довольно сильный, замечательный дождь, мы упивались запахами влажной земли и свежей зелени. Алиса шепотом произнесла изречение, которое и у меня все время вертелось в голове:

«Deovervunna ha vapen qvar, De appelera til Gud».

 

 ...  6



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх