Возвращение в будущее

«Когда побежденные складывают оружие, они выполняют божью волю».

ТОГДА, в тот момент, Норвегия еще не была побежденной. Мы продолжали сражаться, сражались в Северной Норвегии и сражались не без успеха. Эта часть нашей армии была мобилизована еще с начала Зимней войны. И теперь она получила возможность доказать, что наши солдаты не уступают финским. Я постоянно с горечью думала о том, насколько более удачными могли быть наши схватки с противником на юге Норвегии, если бы наши мальчики имели соответствующие подготовку, оснащение и вооружение.

И тем не менее им все же удалось что-то сделать в противостоянии врагу. Однажды ко мне пришел солдат, который сражался в одной роте с Андерсом, — он всю ночь охранял тело моего сына в лесу; товарищи Андерса привезли его тело с собой, когда вынуждены были оставить свои позиции в районе моста. Андерс отвечал за транспортировку трех ручных пулеметов; парень, о котором я говорю, был вместе с ним еще со времени обороны к северу от Осло, в местечке Блейкен-сетер[35] в Хаделанде, потом они оказались вместе в Гюдбрансдалене. Хуже всего было то, что наши солдаты вынуждены были шаг за шагом сдавать свои позиции на том горном склоне, который они какое-то время удерживали в своих руках; они могли бы продержаться еще несколько недель, если бы не подверглись столь ожесточенной бомбардировке, если бы у них было достаточно живой силы, чтобы удерживать дороги, соединяющие одну долину с другой, если бы у них было достаточно оружия и боеприпасов. Однако им все время приходилось отступать, а немцы шли за ними по пятам. И все же наши ребята сражались храбро. «В одном месте мы видели тела наших врагов, которые грудами лежали вдоль дороги, это были их раненые и убитые, мы насчитали целых двести трупов. Может быть, этот факт явится хоть каким-то утешением для Вас?»

Да, конечно.

Мой сын Андерс проявил себя прекрасным офицером, храбрым, уравновешенным, расчетливым, когда речь шла о том, чтобы приложить усилия для сохранения жизней солдат, учитывая их плохую оснащенность. «И потом, ведь вы знаете, что он был snild — такой замечательный, добрый, милый человек», — так отзывались о нем. В сущности, норвежское слово snild не совсем соответствует, например, английскому слову kind, у нас «snild» говорят о человеке сдержанном и спокойном, можно сказать, что доброта здесь даже не на первом месте. Но для большинства норвежцев «snild» — это самое лучшее, что можно сказать о человеке.

Этот солдат был немолод, он жил в Швеции, имел шведское гражданство. А 10 апреля оказался в Лиллехаммере случайно. Дело в том, что по улице проезжал грузовик с новобранцами, которые направлялись в Йорстадмуен, он помахал, чтобы они остановились, и поехал вместе с ними. Так он стал добровольцем и был вместе с новобранцами все время в военном походе. Но теперь для него война уже закончена, «по крайней мере на некоторое время, — тихо засмеялся он. — Если снова придет день, когда я увижу норвежцев в полной военной амуниции, то надеюсь, что снова смогу присоединиться к ним».

В последующие дни ко мне приходило множество солдат, которым казалось, что я могла бы помочь им вернуться в Норвегию через Лапландию, чтобы снова иметь возможность сражаться с врагом. Но, к сожалению, я мало чем могла помочь им, всем этим мальчикам, оказавшимся здесь и рвавшимся на фронт. Впрочем, некоторым из них все же удалось это осуществить.

Наконец, в самом конце мая я получила телеграмму от Ханса, оказалось, что он интернирован на территории Швеции, недалеко от шведско-норвежской границы, и надеется в ближайшее время получить возможность ехать дальше. Не было более счастливого дня в моей жизни, чем тот, когда я встретила Ханса на перроне вокзала в Стокгольме.

В Осло ему удалось получить от немецких властей паспорт и разрешение на отъезд. Но при этом немцы попросили его прийти еще раз в их учреждение для какого-то разговора. Ханс узнал, что в это время начальником гестапо здесь был человек, в свои детские годы бывавший в Норвегии, он был один из тех, кого называли Wienerbarn, и прекрасно говорил по-норвежски. У Ханса сложилось впечатление, что немцы могут потребовать от него таких обещаний, которых он никак не мог бы дать. Поэтому он, нарядившись так, будто намеревался прогуляться по городу, — между прочим, спортивная одежда вызывала у немцев подозрение, — сел на поезд на одной из железнодорожных станций в пригороде, где поезда шли только в одну сторону, и доехал до конца маленькой станции в лесу, около шведской границы, там он сел на автобус и сошел на какой-то отдаленной остановке уже около лесной тропинки, где и углубился в лес. В лесу ему посчастливилось встретить еще нескольких таких же молодых норвежцев, направлявшихся в Швецию. И так они все вместе, одной компанией, пройдя четыре норвежские мили, оказались возле шведского пограничного поста.

Немцы вели наблюдение на всех дорогах, ведущих из Норвегии в Швецию, но поскольку линия границы на протяжении многих миль идет по непроходимому лесу, держать все пространство под контролем было невозможно. Кроме того, немцы страшились наших лесов, опасаясь за свою жизнь, и их патрули ходили в основном только по опушке леса. Патрульных то и дело убивали, даже несмотря на не знающую пощады месть гитлеровцев — расстрелы мирных жителей. В одной маленькой усадьбе в долине Гюдбрансдален, где жили знакомые Ханса, немцы расстреляли единственного «мужчину», который оказался там, это был одиннадцатилетний мальчик, они расстреляли его у входа в амбар, на глазах у матери и маленькой сестренки, только потому, что им показалось, что с территории этой усадьбы велась стрельба. Страх немцев перед стрельбой из-за угла был патологическим и во многом непостижимым для норвежцев, ведь мы видели, что немцы способны наступать огромной военной массой, выполняя команды своих командиров, и при этом демонстрировать презрение к смерти, но панически боялись быть убитыми гражданским человеком, да еще стрелявшим из обычной винтовки или охотничьего ружья. Нам было известно, что немецкие солдаты, разместившиеся в крестьянских усадьбах вдоль долины, не решались ходить ночью «на двор» (вместо городских туалетов в большинстве норвежских усадеб для этой цели существуют маленькие симпатичные домики рядом с хлевом). Мне доводилось слышать от крестьян, дома которых были сожжены дотла, что их утешает сознание того, что, после того как в их домах уже «погостили» немцы, эти дома все равно нельзя было бы полностью очистить от следов их пребывания, дух «Deutschtum», «немецкий дух», по их словам, все равно никогда бы не выветрился. В целом, в Норвегии уже сложилось впечатление, что в своем подавляющем большинстве немцы отнюдь не отличаются храбростью, во всяком случае в том смысле, в каком понимаем мужество и отвагу мы, норвежцы. Поэтому вполне естественно, что наши крестьяне и их жены не могли понять, почему считается преступлением то, что они просто защищают свои дома против каких-то чужаков, которые пытаются по-разбойничьи вломиться к ним: мы не привыкли воевать, напротив — мы привыкли проявлять гостеприимство ко всем, кто приходит в нашу усадьбу, кто деликатно и уважительно относится к хозяевам, а не грубо врывается. Таких мы всегда полны решимости вышвырнуть вон.

Хансу было что порассказать об увиденном во время этой войны у нас, в Норвегии, в частности о том, как немцы пытались использовать мирное население, женщин и детей, которых они гнали впереди себя, чтобы не дать норвежским солдатам открыть огонь. В некоторых местах это им удавалось, в других — нет, дело в том, что мирные жители сами кричали нашим солдатам: «Стреляйте, стреляйте, не смотрите на нас». Несколько знакомых Ханса из живущих в долине были убиты или ранены именно в такой ситуации. Немцы облили бензином и сожгли дотла военные госпитали во Фрёйсе и Гаусдале,[36] несмотря на то что все здания госпитальных комплексов были помечены огромным красным крестом. Постепенно нам стало ясно, что красный крест отнюдь не является защитой от немецкого нападения, напротив — это вызывает у немцев обратную реакцию. По мнению Ханса, это связано с тем, что солдаты немецкой военно-медицинской службы тоже вооружены до зубов и идут маршем или едут на мотоциклах вместе с войсками. Вероятно, немцы ожидали, что и другие армии способны использовать красный крест как прикрытие.

Хансу предстояла печальная миссия: поехать на велосипеде в деревню Капп, на другой стороне озера Мьёса, чтобы сообщить невесте Андерса, что он погиб. По дороге туда он видел, что все населенные пункты разбомблены, все сожжено дотла, ему не попалось ни единого целого дома, кругом одни лишь пепелища. Он узнал, что кое-где немцы набивали дома трупами своих погибших солдат и поджигали, то же самое я слышала от Ларса Муена, который побывал в Бельгии: немцы пытались скрыть масштабы своих потерь. Таким же образом была сожжена и старинная церковь в Кваме,[37] одна из самых красивых деревянных церквей в Норвегии.[38] Некоторые немецкие солдаты, возможно, сгорели в огне заживо. До нас доходили страшные слухи, что немцы якобы собирались уничтожить и своих инвалидов для того, чтобы их вид не испортил общей картины ликования, когда наступит день их победы. Мы слышали также о том, что транспортные самолеты, которые должны были доставлять тяжелораненых в Германию, якобы оснащены специальными люками, через которые их сбрасывали в море. Последнее, вероятно, является лишь досужим вымыслом, хотя мне доводилось слышать аналогичные вещи об отношении немцев к своим раненым во время оккупации других стран. Насколько я понимаю, эти сведения исходят от самих же немецких солдат, они абсолютно верили в их достоверность.

Возможно, это связано еще и с тем, что немцы не умеют ухаживать за ранеными: наши норвежские врачи ужасались низкой квалификации немецких коллег. Конечно, врачи старшего поколения, которые получили образование в Германии еще до прихода Гитлера к власти, это — настоящие врачи. Но молодые, верные нацизму врачи, по словам одного норвежского медика, знают меньше, «чем какая-нибудь простая норвежка, рассудительная хозяйка крестьянской усадьбы». Кроме того, к ним на фронт приезжают так называемые «Braune Schwestern», «коричневые сестры», — то есть нацистские медсестры.

Все они сильные, трудолюбивые тетки, но их представление о чистоте было отнюдь не на высоте, их с полным правом можно назвать «жуткими неряхами». Забавным было и то, как они, восторгаясь красотой Норвегии, добавляли: «той страны, которую нам даровал наш фюрер».

Страшные вопли, с которыми немцы кидались в атаку и к которым с таким негодованием и презрением относились наши солдаты, отчасти были связаны с тем, что, как мне сказали норвежские врачи, перед очередным наступлением многим из них выдавались шоколадки, в состав которых входил героин, совсем небольшая доза, как было указано на этикетке. Ханс однажды держал в руках такую шоколадку. Один норвежский специалист решил исследовать ее состав и пришел к выводу, что содержание героина в ней в три раза превышает количество, указанное на этикетке. Несколько наших солдат «ради смеха» решили попробовать такие шоколадки и с непривычки после этого страшно болели. У немцев же была, вероятно, давняя привычка к героину.

Кроме того, когда немцы оккупировали Норвегию, мы ясно могли убедиться, что эти люди, называющие себя высшей расой, представляют собой физически весьма плачевную картину, чему норвежцы были крайне удивлены. Конечно, их молодые офицеры были хорошо физически подготовленными. Что же касается рядовых, которые были экипированы, как ходячие крепости, вплоть до того, что за голенищами сапог у них были ручные гранаты, то среди этих парней было много сутулых, кривоногих, широкозадых, узкоплечих и страдающих плоскостопием. Что особенно удивляло, так это то, что значительное число немецких солдат носит очки, ведь в Норвегии редко кто моложе 45 лет носил очки. Но, возможно, в немецкой армии и не требуется особой физической подготовки, ведь немцы воюют, сидя в танках, бронированных автомобилях или используя другое оружие массового поражения. Были у них и другие черты, которые не могли не поразить норвежцев, например то, что эти господа-завоеватели готовы в любой момент обнажиться и разлечься загорать на улице или на дороге. Как сказал Ханс, «мы, конечно же, не какие-нибудь кисейные барышни, но какая же гадость — выставлять свое уродство на всеобщее обозрение».

МАЯ норвежским войскам вместе с войсками союзников удалось освободить портовый город Нарвик. Энергично преследуемые нашими войсками, немцы начали отступать вдоль железнодорожной линии в сторону Швеции. Это было первое поражение немцев в этой войне, а Нарвик — первая добыча, которую удалось вырвать из железного кулака Германии. Ее кулак буквально смял этот маленький город, но never mind — но ничего, ведь нам удалось отвоевать, вернуть себе эту первую пядь нашей земли.

Но вот пришло сообщение о том, что союзники вывели свои войска из Норвегии. 8 июня Норвегия была вынуждена капитулировать, проиграв войну, которая продолжалась шестьдесят дней. К этому моменту ни одна другая страна не сопротивлялась нацистскому вторжению так долго.

Ну что ж, теперь было ясно, что наша страна стала театром военных действий, на котором будет происходить решительная схватка между державами Оси — Берлин-Рим-Токио — и демократическими государствами, которые прикладывают все усилия, чтобы противостоять нацизму. Это были черные дни, но мы не теряли надежды.

Надо сказать, что в это время трагические сообщения следовали одно за другим. Мы узнали о разрушениях на севере Франции, о страданиях беженцев, они шли по тем же дорогам, по которым когда-то довелось путешествовать нам, молодым и счастливым. Немцы прорвали во многих местах французскую линию обороны и угрожали теперь Парижу, городу, который для всех нас был своего рода духовной столицей. Хотя я всегда была в большей степени привязана к Англии, тем не менее нигде мне не было по-своему так уютно, как во Франции. Франция всегда была родиной многообразных идей, плохих или хороших, но ее духовные веяния были плодотворны для скандинавской духовной жизни и скандинавского искусства.

Мы надеялись на чудо, что вдруг откроется какой-то новый фронт борьбы против немцев, ведь что-то должно случиться, чтобы Франция не оказалась побежденной. Спасло же чудо Англию.

Теперь, после поражения, нам с Хансом уже нельзя было возвращаться в Северную Норвегию. Мы должны ехать в Америку. Я прикладывала все силы, чтобы получить необходимые визы, фотографии, заполнить медицинские карты и оформить другие документы. Сначала я думала, что мы сможем поехать туда через Петсамо.[39] Но я узнала в финском консульстве, что места на всех пароходах забронированы вплоть до глубокой осени. И кто знает, как долго сохранится морское сообщение между Петсамо и Америкой? Таким образом, нам предстоял долгий путь через Россию, Сибирь, Японию и Тихий океан. А для этого нам было необходимо еще больше бумаг, виз, фотографий и разных прочих документов.

И повсюду меня сопровождал Ингве (муж моей подруги Алисы). На его долю выпало множество хлопот, он изо всех сил старался мне помочь. Алиса составила специальный список необходимого в связи с путешествием через Россию. Она подарила мне много полезных вещей: подушки, наволочки, полотенца и выделила мне часть своего запаса мыла, которое получала по карточкам. Самыми же драгоценными предметами из всего этого оказались два рулона туалетной бумаги.

Мы с Хансом забронировали места на самолет, который должен был отправиться из Стокгольма в Москву 13 июля. «Intourist» оформил нам билеты прямо до Кобе,[40] а через шведское туристическое бюро мы заказали себе билеты на пароход «Президент Кливленд»[41] от Кобе до Сан-Франциско, но при этом оказалось, что нам придется ожидать отплытия этого парохода из Японии в течение неопределенного времени. «Но это даже хорошо», — утешал меня Ингве. Он принес мне книгу с описаниями японских красот и достопримечательностей. «Кроме того, там очень дешевая одежда, так что советую ничего не покупать для Ханса до приезда в Японию». Дело в том, что, добираясь до Швеции, Ханс имел возможность взять с собой только небольшой портфель с личными вещами, так что у него практически не было никакого запаса.

Перед отъездом Алиса устроила прощальный вечер в мою честь. Она постаралась, чтобы среди гостей были люди, которые знают Америку; пришли: шведский ученый с супругой, они только что вернулись оттуда после многолетнего пребывания, писатель, работавший корреспондентом в Америке в течение длительного времени, и молодой художник со своей милой американской женой. Приглашение Алисы согласилась принять и дипломат миссис Борден Гарриман. Мы были благодарны Алисе за устроенный вечер. Неизменная готовность помочь и доброжелательность по отношению ко всем норвежцам в Стокгольме была огромной. Миссис Борден Гарриман я тоже многим обязана. Алиса, как и большинство шведских дам, умеет удивительно хорошо принимать гостей. И все же это был один из самых грустных вечеров в моей жизни. Внутреннее волнение не покидало нас, и многие из гостей были просто удручены всем происходящим. Каждый на свой лад старался быть милым и любезным, как это обычно бывает на похоронах, когда, несмотря на скорбь, люди рады, что собрались вместе, — это помогает пережить горе. Да и вправду этот вечер походил на похороны.

И вот через день мы узнали из газет еще одну новость: Швеция вынуждена предоставить свою территорию для прохода немецких воинских подразделений на землю Норвегии. Германия заявила, что речь идет только о тех солдатах, которые возвращаются домой из госпиталей. Но теперь уже мало кто в Швеции доверял заверениям Германии. Ранним утром 13 июля, стоя на ступеньках Нового Моста, откуда автобус везет пассажиров в аэропорт Бромма, я распрощалась с сестрой, с Алисой и Ингве.

 

 ...  7



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх