Возвращение в будущее

Четырнадцать дней в России

ОКАЗАЛОСЬ, что самолет, на котором мы должны были лететь в Москву, русский. Должна признаться, что когда я узнала об этом, меня охватило беспокойство. Многие из моих друзей, принимавшие участие в Зимней войне, наперебой рассказывали страшные истории о том, как русские обращаются с разного рода техникой; у них, к сожалению, крайне мало технических знаний. Я пыталась убедить себя, что там речь шла о войне, в которой русские не рассчитывали на технику, полагая, что могут победить массой своих солдат. Ведь у них достаточно людей, для того чтобы жертвовать ими. Но среди летчиков я заметила одного, который мне напомнил тот тип людей, вызывающий восторг многих моих соотечественников-коммунистов, молодых людей, одержимых жаждой знания, охваченных почти религиозным восторгом по отношению ко всем современным достижениям науки и техники. Поэтому я сочла за благо успокоиться и принялась наслаждаться видом, который открывался сверху на шведские шхеры.

Мы летели, и вот у нас под крылом засверкала своими многочисленными башнями и шпилями Рига, мы увидели реку, она разрезает город на несколько частей. Самолет приземлился, и мы сошли на лужайку, где стояло множество других самолетов. В буфете аэропорта было полным-полно латвийских офицеров и солдат, многие с забинтованной головой или рукой. Мы знали, что будущее Латвии покрыто мраком, и надеялись, что, несмотря ни на что, все кончится хорошо. Ведь тогда мы еще не избавились от многих своих старых иллюзий и все думали, что должно же случиться какое-то чудо, которое спасет это маленькое государство, ведь оно не в состоянии защитить себя от посягательств тоталитарных государств. Здание аэропорта в Таллине было современным и красивым, там был хороший буфет, а «ladies room» ничем не отличалась от тех, которые я видела повсюду в Европе. Люди вокруг были такие же ухоженные и хорошо одетые, как те, которых мы привыкли встречать у себя дома каждый день. Увы, через несколько недель балтийской саге пришел конец.

На летнем небе — могучие облака, по краям они золотились от солнечного света, а в глубине были ярко-синими. Мы летели с ощущением нетерпеливого ожидания: вот-вот из-за какого-то облачка вынырнет легендарная Страна Советов. Внизу под нами расстилалась волнообразная равнина с четкими очертаниями сверкающих на солнце рек и озер. Леса перемежались ядовито-зелеными болотами. Эти бескрайние болота нам потом еще долго придется созерцать, путешествуя по этой стране. То там, то здесь виднелись деревни, состоявшие из маленьких серых домиков, разбросанных по сторонам блеклого цвета дорог, девственно нетронутых какой-либо инженерной планировкой. Пейзаж казался красивым, но одновременно каким-то грустным.

Мы приземлились в городе Великие Луки, в первом аэропорту на территории России. Вступая в царство Советов, я испытывала волнение. Наверное, мы увидим новый мир. И действительно, аэропорт Великие Луки отнюдь не выглядел убого. От летного поля в сторону таможни вела зацементированная дорожка, по обе ее стороны росли пышные кусты кизила. Перед зданием таможни был разбит небольшой трогательный скверик, а комната, в которую мы вошли, была не грязнее тех, что я видела в других местах, например на юге Европы. Здесь было много цветов в больших кадках, а также букетики полевых цветов, безвкусно расставленные в пустых бутылках и банках из-под варенья. Имелся здесь и ресторан, не настолько грязный, чтобы мы не рискнули заказать себе по стакану чая, к нему нам подали какое-то странное безвкусное печенье. Впоследствии, сравнивая это место с другими, я поняла, почему оно столь разительно отличалось в лучшую сторону: сюда, в Великие Луки, часто прилетали шведы.

Я получила сдачу в виде мелочи от официанта, а до этого я с большим интересом наблюдала, как он подсчитывал стоимость нашего заказа, щелкая пальцами на счетах. У нас теперь такие счеты служат игрушкой для малышей, но когда-то мы ими пользовались и у нас, в Европе, для счета. Теперь же они — большая редкость. Обычно осмотр багажа прибывших занимает несколько часов, но поскольку у меня было письмо из российского посольства в Стокгольме, мы смогли избежать этого. Оно сыграло роль магического заклинания, и нам не пришлось открывать и демонстрировать содержимое наших чемоданов. Поэтому, быстро пройдя официальную процедуру, я уселась на скамейку на солнце и стала с интересом разглядывать бескрайнюю равнину, на которой кое-где виднелись ветхие деревянные домишки, развалины белой церкви, чахлые тополя возле нее. Но уже вскоре нам подали знак, что пора идти на посадку.

Согласно расписанию, самолет должен был лететь прямо в Москву. Тут я заметила, что у нас на борту находятся несколько молодых людей и девушек, у них не было с собой никаких вещей, они были без головных уборов и без верхней одежды, девушки в мятых летних платьях и тапочках. По своей наивности я подумала, что самолет, вероятно, сделает где-то посадку, и вся эта молодежь села на самолет, используя его, как мы используем автобус. Честно говоря, я не особенно люблю момент посадки самолета, у меня всегда при этом болят уши, но все же мне хотелось, чтобы самолет сделал промежуточную посадку и эту молодежь поскорее высадили. Я никогда не могла запомнить названия различных помещений и отсеков в самолете. Я, как говорится, не из тех, кого можно назвать air-minded, воздушная душа, и не уверена, что точно знаю, как и что должно быть во время полета, но я с изумлением наблюдала, как русские пассажиры спокойно расхаживают по всему самолету, открывают и закрывают двери, курят и бросают на пол окурки и спички; к тому же вдруг по полу стала разливаться какая-то жидкость, а когда мы пролетали над Балтийским морем, пятно стало довольно значительным. Я начала размышлять о том, не опасна ли эта черная растекающаяся жидкость, не является ли она горючей?

Но вот уже совсем скоро, в соответствии с расписанием, я увидела под крылом самолета множество фабричных зданий и жилых кварталов и поняла, что это, вероятно, уже Москва.

Нас встречали наши знакомые, они решили немного прокатиться с нами по городу, прежде чем отвезти в отель. И вот именно тогда у нас возникло впечатление, что мы упали с неба совсем на другую землю.

Мы знали, что перед Первой мировой войной в Москве проживало два миллиона человек. Теперь же в ней было четыре миллиона. А количество жилья, как мне рассказывали, увеличилось незначительно. На фабриках и заводах здесь работают в три смены, и это еще полбеды, но я слышала, что есть люди, которые живут и спят в три смены в одной и той же комнате. Впечатление было такое, что по крайней мере два миллиона жителей Москвы так и ходят круглые сутки по улицам. Нигде и никогда еще мне не приходилось видеть такого огромного, неустанно движущегося потока людей. Вероятно, этот поток можно сравнить с тем, что движется по Бродвею вечером или в часы пик в торговых центрах Нью-Йорка. Но дело в том, что в Москве людские массы перемещаются в любое время суток и по всему городу; я прожила в Москве четыре дня, и мое представление о времени разбилось вдребезги. Мне было трудно понять, зачем, собственно говоря, все идут и идут эти люди, ведь кругом не было видно открытых магазинов. (В воскресенье, во второй половине дня мы обнаружили на окраине города очередь, которая стояла у входа в крохотный магазин при мануфактурной фабрике, такой крохотный, что он напомнил мне один из тех в Лиллехаммере, где старые девы торгуют ситцем, разным рукоделием, а также с удовольствием сплетничают с покупателями, не надеясь на большую прибыль от своего предприятия.) Нам удалось узнать, что в этот магазин поступило с фабрики несколько рулонов хлопчатобумажной ткани. Стоящим в конце очереди не досталось материала, и они были вынуждены уйти домой с пустыми руками, а магазин вновь погрузился в сон. Таким образом, вероятно, нанимаемые государством продавцы получают на неопределенное время бессрочный отпуск. В понедельник я набрела на маленький книжный магазин, связанный с университетом, который был открыт, — чуть позднее я расскажу о посещении этого магазинчика поподробнее, — при том что все остальные магазины в Москве, как мне показалось, были закрыты. На стеклах так называемых витрин лежал толстый слой пыли, он покрывал, так сказать, образцы товаров. В основном это были сделанные из папье-маше муляжи свиных окороков и тортов, в одном месте я видела детские шляпки, настолько вылинявшие на солнце, что они казались все одинакового серо-коричневого цвета, видела я также какую-то неуклюжую детскую обувь из фетра. Трудно было представить себе, что эти магазины когда-либо работали.

Наши знакомые провезли нас вокруг Кремля, мы объехали на машине вокруг всех его стен. Вид на Кремль с широкого моста через реку показался нам красивым. Заходящее солнце освещало древние сторожевые башни, которые составляли часть стены, а также позолоченные купола в форме луковиц на старинных церквах. Должна признать, что при ближайшем рассмотрении кремлевские здания показались мне скорее причудливыми и необычными, нежели красивыми. Честно говоря, мне кажется, что Москва и времен царского правления также не привела бы меня в восторг. Собор Василия Блаженного, расположенный на Красной площади, от самого фундамента до куполов-луковиц выложенный фаянсовыми плитками каких-то ярких цветов, производит впечатление строения восточного стиля, вместе с тем он лишен той красоты и изысканности, которая присуща зданиям на Востоке, если судить по фотографиям и репродукциям. Многие большие, монументальные здания в Москве, построенные в классическом стиле начала XIX века, например Московский университет, очень напоминают здания того же периода, сооруженные повсюду в Европе (и в Америке), но здесь они выглядят более тяжеловесными и неуклюжими, с какими-то ненужными лестницами, колоннадами и фронтонами. Совершенно очевидно, что Москва с точки зрения архитектурного стиля представляет собой конгломерат Востока и Запада. Но в каком бы стиле ни творили русские архитекторы — в восточном, или в стиле неоклассицизма, или в стиле барона Османа,[42] в котором построены некоторые административные здания, расположенные на Красной площади, в стиле русских деревенских изб с их широкими резными наличниками, выполненными из материала, похожего на кирпич, а также и в стиле любых скопированных с Запада образцов, нашедших воплощение в советских административных зданиях, в общем, во всех случаях — неизменно, — русские варианты всегда производят впечатление более тяжеловесных, менее красивых или еще более уродливых, чем их прообразы. В то же время я должна признать, что, очевидно, просто природа моя такова, что все русское не вызывает во мне симпатии. Во времена моей юности, когда многие вокруг восторгались или делали вид, что восторгаются великими русскими писателями, я тоже их читала, как и все. И тоже восхищалась ими, но только тот мир, который они описывали, не вызывал во мне живого отклика.

Сотрудники Интуриста отвезли нас в отель, который, насколько я помню, назывался «Савой». Это было одно из самых удивительных и нелепых мест, в каких мне только довелось побывать в своей жизни. Вероятно, в свое время его отличала роскошь, в нем был целый ряд ресторанных залов с покрытыми позолотой потолками и стенами, причем все они были расписаны фресками, на которых преобладали изображения парящих в небесах дам, закутанных в основном лишь в облака, вокруг них летали розы и амуры, повсюду были зеркала, некоторые из них сохранились до сих пор. Для того чтобы дойти до какого-то ресторанного зала из своих комнат, нам приходилось проделывать бесконечный путь по каким-то длинным коридорам и спускаться по множеству черных лестниц, то и дело натыкаясь на груды штукатурки или какой-нибудь проем в полу. Я подумала о том, что вероятно управляющие этого отеля время от времени вдруг решали, что пора делать ремонт, ведь повсюду на стенах можно было видеть открытую проводку, а потом, видимо, от идеи ремонта отказывались, но убрать груды штукатурки никто так и не собирался.

Холл отеля был обставлен солидной мебелью, представляющей собой образцы разных стилей, начиная с 80-х годов прошлого века и вплоть до стиля Югенд.[43] На всех полках, полочках и подоконниках, а также на тумбах на лестничных площадках, повсюду были расставлены белые статуэтки из гипса, фаянса или фарфора. Во времена моего детства во всяком уважающем себя буржуазном доме было полным-полно подобных фигурок. Среди них всегда была девушка, играющая на гитаре, — кажется, ее звали Миньон,[44] дама в купальном костюме, мальчики с собакой или девочки с кошкой или голубком; статуэтки Бетховена или Моцарта; охотники, лошади, собаки, влюбленные пары, наряженные в одежды в стиле «рококо» либо в стиле немецких рыцарских времен; дамы — обнаженные или полуобнаженные. Невольно пришла на ум мысль, что все эти бесчисленные статуэтки были в свое время у кого-то конфискованы.

Но самым удивительным было другое, а именно, что все эти конфискованные из буржуазных домов вещи напоминали мне о моем детстве, об эпохе моего поколения, но никоим образом о более новых временах. И это ощущение, что Советская Россия заимствовала тот быт и вкусы, связанные для всех нас, западных европейцев, с воспоминаниями раннего детства, складывалось у меня повсюду в России. Оно преследовало меня постоянно и было связано не только с теми жилищами, в которые мне удалось мимолетно заглянуть через окно, когда я часами по вечерам прогуливалась по улицам Москвы; правда видела я комнаты, уставленные сплошь лишь хорошо знакомыми с детства железными кроватями, ничего другого там просто не было. (Нигде в России мне не удалось увидеть ни одного мебельного магазина, открытого или хотя бы закрытого.)

И постоянно, пока я находилась в России, меня не оставляло чувство, что новая Россия строится не на материальных руинах или идеях нашего времени, но что ее фундаментом служит мир наших бабушек и дедушек. Меня буквально поразил контраст между новыми, великолепными общественными зданиями — правительственными учреждениями, мраморными станциями метро, огромным строящимся зданием библиотеки и другими сооружениями, незавершенными и неизвестно, когда их достроят, — и той невероятной запущенностью, грязью и убожеством, которое присуще всем домам, где живут люди. Такие порядки были в буржуазных домах Европы в период моего детства, когда большие и красивые комнаты были расположены лицом к улице, это были комнаты, где семья вела светскую жизнь и здесь обычно было собрано все, чем можно было за деньги, с помощью эффектных вещей и дурного вкуса, поразить гостей. На самом же деле такие семейства жили, зачинали и рожали детей, а также умирали в темных и тесных каморках, выходивших окнами на задний двор, они так и проживали всю свою жизнь в душном, спертом воздухе, который никогда не выветривался из спален, даже если распахнуть настежь все окна.

Это было время, когда наши общественные пророки наперебой предсказывали, что развитие капиталистического общества должно неизбежно закончиться тем, что все богатства постепенно сосредоточатся в руках немногих, а остальная часть населения превратится в неимущих пролетариев, следовательно, мало-помалу весь средний класс исчезнет. Да и у меня на родине многие из моего поколения верили в это, потому что их родители и учителя твердили, что так должно неизбежно случиться. Но постепенно произошло нечто совершенно иное: получилось так, что разросся именно средний класс. Со стремительной быстротой сложилась прослойка, все расширяющаяся, в ее состав вошли разного рода директора, их заместители, конторские служащие, технические эксперты, руководители разных рангов, квалифицированные рабочие. В этом и заключался прогресс. Именно это развитие привело к революционному перевороту в нашем старом индивидуалистическом капиталистическом обществе. И произошел этот переворот именно с помощью нового среднего класса, в состав которого входят и порядочные и бессовестные люди, но и те и другие сыграли решающую роль в той революции, которая произошла в нашем обществе. В периоды кризисов, порожденных депрессией или войной, или какими-то другими причинами, происходили кровавые схватки между той частью среднего класса, что была связана экономическими интересами с административным аппаратом, и теми, кто оказался за бортом.

Целые рулоны билетов, ими нас снабдил Интурист, предоставляли нам возможность посещать московские музеи. Но мы с Хансом их не использовали. Хорошо посещать музеи и всякие другие «достопримечательности», если у вас есть возможность жить в каком-то городе достаточно долгое время. Но когда времени мало, то лично я предпочитаю ощутить сам город. Его улицы, людей, магазины, заглядывать в окна домов по вечерам, когда зажжен свет. Побывать на площадях и в парках, где играют дети, сидят на скамейках молодые пары и одинокие люди. Я люблю осматривать окраины, когда путешествуешь по городу на трамвае, едущем от центра, и когда в конце маршрута можно увидеть ландшафт, окружающий город.

Итак, я не пошла смотреть на мумию Ленина. Но я видела очередь, в которой люди стояли часами, ожидая возможности войти в мавзолей. Мне довелось видеть Красную площадь, когда она была пустынной, подобно степи, когда мавзолей был уже закрыт, и окрестные улицы вобрали в себя стремящийся с Красной площади поток людей: люди струились по улицам, словно муравьи, они все шли, шли и шли. Я не спускалась под землю и не видела знаменитое метро. Но несколько раз пыталась войти в битком набитый трамвай, обвешанный людьми, которые ехали, вися на подножках. Вагоны тряслись и подпрыгивали, так как улицы в Москве полны рытвин и колдобин, кажется, что каждую зиму асфальт промерзает насквозь и разрушается, но его не ремонтируют. Mind your step — ступайте осторожно — это предостережение актуально в Москве, как нигде. Ничего не стоит сломать себе лодыжку, наткнувшись на груду растрескавшегося от мороза асфальта, сложенного на обочине тротуара.

Все четыре дня нашего пребывания в Москве мы с Хансом бродили по улицам, исключая то время, которое провели в разных учреждениях, сдавая туда наши бумаги и забирая их обратно, пока наконец наши ваучеры не были обменены на билеты на транссибирский экспресс. Не думаю, что в России больше формальностей, чем в какой-либо другой стране, только здесь все процедуры занимают в шесть-семь раз больше времени, чем в других местах. Русские очень долго смотрят бумаги, перерывают целые груды своих циркуляров и папок, в который раз сверяются с расписанием поездов, как будто видят все это в первый раз в жизни, и так повторяется с каждым новым пассажиром. Когда нужно вычислить, сколько будет два плюс два, то они обязательно делают это на счетах.

При этом у нас с Хансом оставалось достаточно времени, чтобы побродить по городу. Мне казалось, что во всеобщей коллективистской жизни есть нечто гипнотизирующее, ты как бы теряешь себя, когда движешься вместе с потоком всех этих незнакомых тебе людей, с которыми ты не можешь разговаривать и лица которых ничего не говорят тебе. Все люди в Москве выглядят такими несчастными (я не видела ни единого улыбающегося человека, исключая сотрудников ресторана транссибирского экспресса). Хотя последние от своих улыбок казались еще более несчастными. Английское слово «stolid», — апатичный, — вероятно, наилучшим образом выражает то, что можно прочесть на лицах русских людей. Но мне следует признаться, что я просто не смогла уловить индивидуальные различия между людьми в России. В Японии, например, людская толпа показалась мне не более однообразной, чем толпа в любом западноевропейском или американском городе. В такой толпе можно увидеть людей красивых и уродливых, умных и глупых, приятные лица и противные рожи. Можно увидеть пожилых женщин, с которыми ты бы с радостью познакомилась, а также таких, с которыми не хотелось бы иметь ничего общего. Несмотря на то что все молодые женщины в Японии одеты в кимоно и все кажутся очаровательными, тем не менее каждая из них очаровательна по-своему. У некоторых из них правильные, изумительно красивые черты лица, другие кажутся вульгарными, но при этом все они не перестают быть симпатичными.

Русские же, как никакой другой народ, поразили меня своим единообразием. В городах ни у кого из мужчин я не видела бороды, при этом все они были небритые, а на лицах у многих из них синяки или ссадины. Одни были в бриджах, другие в шортах, третьи в длинных брюках. Некоторые носили светлые рубашки, распахнутые на груди, кто-то ходил в казачьей блузе, иногда украшенной вышивкой крестиком у воротника: такие надевались поверх брюк и перепоясывались ремнями. Некоторые шли по улице обнаженные до пояса, демонстрируя свое голое загорелое тело. В своем большинстве русские мужчины производили впечатление крепко сбитых, с широкой костью людей, у них были низкие и широкие лбы, большие скулы и большие треугольные носы, далеко выдающиеся вперед.

Эти большие выдающиеся носы красовались и на многих здешних женских лицах, широких и скуластых. У женщин были светлые, темные или рыжие волосы, но все они казались мне на одно лицо. Они были одеты главным образом в тонкие хлопчатобумажные платья, эти платья на многих из них на первый взгляд выглядели совсем неплохо. Но материал, из которого они были сшиты, был на редкость мнущийся, если бы я когда-нибудь осмелилась подарить такой материал на платье кому-либо из своих горничных, то любая из них наверняка почувствовала бы себя смертельно оскорбленной, потому что мы считаем, что невозможно тратить усилия на то, чтобы кроить и шить из подобного материала, который не стоит доброго слова.

Эти несчастные русские женщины наверняка потратили много времени, чтобы сшить платье из такого дешевого убогого материала, при этом трогательным было то, что многие образцы фасонов были взяты из каких-то третьеразрядных европейских журналов мод. Поэтому некоторые из этих ситцевых платьев были скроены так, как кроят вечерние платья, например с целиком голой спиной (вероятно, из соображений экономии материала). Другие были сшиты с рукавами фонариком или из отдельных полос материала так, что через них просвечивает тело. Но почти ни на одной из женщин я не видела чулок (как ни странно, я увидела их только на двух нищенках, при этом непонятно, почему же они не обменяли их на еду). В основном, все женщины, которых я встречала, были обуты на босу ногу либо в хлопчатобумажных носках, что же касается обуви, то в основном я видела лишь парусиновые туфли, галоши да домашние тапочки.

Многие дети ходили босиком, на малышах были лишь какие-то застиранные рубашонки и больше ничего. Правда, в основном они выглядели здоровыми, загорелыми и не такими уж худыми. Кругом было полно детей, и многие женщины явно были в ожидании потомства, которым, вероятно, собирались осчастливить свое государство. Кажется, русские очень любят маленьких детей, и дети производили впечатление хорошо ухоженных. Слава богу, хоть они были ухоженными в этой стране. Очень часто мне приходилось видеть идущего с младенцем на руках мужчину, в то время как позади него шла женщина, нагруженная бумажными свертками. Детские коляски в Москве мне довелось видеть лишь пять или шесть раз за все время пребывания. В Москве мы были в июле и стояла ужасная жара. Каждый вечер набегали тучи, начинал грохотать гром и на многомиллионный город проливался теплый дождь. От этого атмосфера становилась еще более тяжкой и удушающей, прямо как в турецкой бане. Отовсюду — от стен домов из узких городских дворов — доносились различные запахи, можно сказать, целый букет дурных запахов.

До приезда в Страну Советов мне, естественно, довелось слышать и читать очень много противоречивых рассказов о блеске и нищете в этой стране, и я думала, что после этого уже ничто не сможет удивить меня. Но все же что удивило меня, так это впечатление однообразия. Здесь не было никакой разницы между людьми в том смысле, что люди и в центре города, и на окраине были одинаково плохо одетыми, небритыми, одинаково непричесанными, неухоженными. Я наблюдала за людьми, которые жили в старинном здании царских времен, бывшей царской конюшне, они сидели на балконах и пили чай из самовара прямо напротив кремлевских стен, этот район наверняка когда-то принадлежал к числу привилегированных. Теперь же это здание и все здания и дворы вокруг выглядели такими же обветшавшими и запущенными, как и остальные дома, а мужчины и женщины на балконах были также плохо одеты, как и все остальные.

Чего я уж точно никак не ожидала и что поразило меня больше всего — так это вонь. Запах хлопчатобумажного застиранного белья, которое стирают почти без мыла, запах грязных женских волос, запах спален, где ночует одновременно множество людей, которые спят на несвежем белье, я ощущала, проходя летними вечерами мимо открытых окон. В городских дворах пахло мочой и экскрементами; дело в том, что здесь в каждом из них можно было видеть ряд сараев-развалюх, которые служили туалетом. Над городом носился запах гнили, пыльных развалин, трухлявого, заплесневевшего дерева, старой штукатурки и битого кирпича, а также запах сырости, который исходил из трещин домов и выбоин в асфальте.

Одной из составляющих московского запаха был запах какого-то жира, удивительно резкий и неприятный, напоминающий запах горелого растительного масла, которое уже начало разлагаться на ядовитые кислоты. Один из наших знакомых объяснил мне, что так пахнет специальная смазка, которой русские смазывают свои сапоги. Вероятно, это должно быть невыносимо для тех, кто не носит сапог — все время нюхать сапожную смазку. Но все встреченные нами солдаты, естественно, были в сапогах.

Единственное, что примиряет меня с русскими, так это их любовь к цветам. Нельзя сказать, что у них есть парки в нашем понимании, ведь не назовешь же парками жалкие клочки земли, на которых кое-где виднеется травка да ряды чахлых деревьев, или широкие бульвары, пересекающие город, по которым движется нескончаемый людской поток. Русские парки напоминают мне незастроенные пустыри, которые можно встретить повсюду посреди городских кварталов в Бруклине. Мне не приходилось видеть садов рядом с домами. На окраинах Москвы все еще существуют целые улицы, застроенные старыми одноэтажными домами, вероятно, это индивидуальные жилища, рассчитанные на одну семью, перед каждым из них можно увидеть достаточно большое свободное пространство, где растут старые больные деревья и чахлая трава да бурьян, а также высятся груды бумажного мусора. Вероятно, у живущих здесь нет времени, средств или просто желания привести в порядок эти пустыри перед своим домом.

При этом почти на каждом окне по всей Москве стоят горшки с цветами, их — неисчислимое множество, и некоторые из них такие большие, что вполне способны закрыть перспективу комнаты от посторонних взглядов; возможно, на это и рассчитывают хозяева. Многочисленные герани, а также фикусы также напомнили мне 80-е годы прошлого века у нас, в Норвегии, когда эти растения были в моде. Хотя надо признать, что я видела и множество других растений в цветочных горшках, которые успешно росли здесь. Когда я была ребенком, то мне приходилось слышать от некоторых старушек, что цветы в горшках любят спертый воздух и заботливые руки. Вероятно, здесь, в Москве, это им и было обеспечено.

И единственное, что всегда имеется в продаже на улицах Москвы, это цветы. Особенно турецкая гвоздика и астры — цветы, которые можно легко разводить на любом клочке земли. Ведь они почти совсем не требуют ухода. На улицах Москвы мне повсюду доводилось видеть деревенских женщин, которые стояли, выставив на продажу эти цветы. Букеты не выглядели очень свежими, у меня создалось впечатление, что некоторые из них проделали путь в город уже не один раз. Тем не менее всегда находились те, кто покупал их.

Я не принадлежу к тем, кто считает, что всякий любящий цветы человек обязательно хороший человек. Ведь бывает по-разному, это относится и к любителям животных: одни любят цветы и животных просто потому, что любят все живое, но есть и такие, кто любит цветы или животных, поскольку не ладят с другими людьми, потому что не любят никого, кроме себя, и, таким образом, своя собака или свой сад могут стать неким продолжением внутреннего «я» этого человека. Я верю свидетельствам Раушнинга[45] о том, что Гитлер очень любит своих канареек и плачет всякий раз, когда из них умирает. Но как бы то ни было, сама я очень люблю цветы, и когда вижу, что и русские любят цветы, у меня снова и снова возникает радостное чувство, что мы вполне могли бы найти общий язык, по крайней мере в разговорах на эту тему, если бы я знала хоть несколько слов на их языке.

Чувствуешь себя круглой идиоткой, когда ходишь по незнакомому городу и не можешь прочесть ни единого слова на вывесках и разобрать названия улиц. Поэтому я решила перед тем, как отправиться в другую часть света, все-таки попробовать купить какой-нибудь небольшой русский разговорник. Тогда я, по крайней мере, научилась бы понимать русские буквы и сумела бы прочитать хотя бы названия станций по дороге.

Мне дали адрес одного магазина, как я поняла, университетской лавки; я подумала, что он должен быть как-то похож на привычные нам книжные лавки при университетах, которые работают без выходных. Я пришла туда и увидела, что там полно народу, здесь были и мужчины, и женщины, и старые, и молодые, они рылись в кипах книг, откладывая некоторые из них в сторону, либо отрешенно стояли, целиком погрузившись в чтение какой-нибудь книги. Были и такие, что ходили по магазину и тихо переговаривались. Между прочим, это было единственное место, где я видела читающих русских. Я слышала о том, что в Советской России проходит кампания под девизом борьбы с безграмотностью. Но у меня не сложилось впечатления, что у людей здесь есть большое желание читать книги. Я никогда не видела, чтобы кто-то покупал газеты в газетных киосках или сидел на скамейках в так называемых скверах за привычным для нас чтением газеты или книги. Газету «Правда» я видела повсюду, но использовалась она исключительно в качестве оберточной бумаги. В нашем отеле, сидя в ресторане, никто не читал газет. Но в этой университетской лавке было действительно много людей и довольно много книг. Правда, бумага, на которой они были напечатаны, а также типографский шрифт — все было очень низкого качества, так издавались немецкие газеты перед самым началом этой войны.

Никто во всем магазине не знал ни слова ни на каком другом, кроме русского, языке. К кому бы я ни обращалась, все были очень милы и любезны, изо всех сил старались мне помочь, только они никак не могли этого сделать. Они ходили вокруг меня и говорили между собой по-русски. Время от времени мужчина или женщина делали мне знак, показывая, что они нашли того, кто может мне помочь, но оказывалось, что этот новый человек также не знает ни одного слова ни на каком иностранном языке. Посетители магазина писали мне что-то на листочках, протягивали эти листочки мне, но от этого не было никакого толку. Вдруг неожиданно появился какой-то старик, который действительно мог произнести несколько фраз по-немецки. Из стеклянного шкафа он достал мне брошюру, на обложке которой было написано: «Wer lebt glьcklich in Sowjet-Russland?» — «Кому живется счастливо в СССР?» К сожалению, и она не давала никакой возможности постигнуть загадочный русский алфавит.

И все же перед нашим отъездом я получила в подарок от знакомых маленький немецко-русский разговорник. Он был рассчитан на немецких солдат.

Ханс приехал в Советскую Россию очень воодушевленный предстоящей встречей с этой страной. Как и большинство молодых норвежцев, он с большим интересом относился к коммунистическому эксперименту и был готов многое принять. Его возмущение увиденной им реальной действительностью производило, можно сказать, комическое впечатление. Мне доводилось видеть такие же бедные и грязные кварталы, например, в Париже или Саут-Шилдсе,[46] но только в Москве были сплошные трущобы, иначе не скажешь. И Ханс увидел потом бедные кварталы в Нью-Йорке и Бруклине, но к тому времени, когда мы были в Москве, он еще не бывал нигде, помимо Скандинавии, поэтому для него невозможно было представить существование подобной нищеты и грязи. Его возмущение было безгранично, когда он узнал, что в России нельзя пить некипяченую воду; подумать только, Москва, город, в котором живет четыре миллиона людей, не имеет хорошей питьевой воды. Надо сказать, что это особенно поразило в Москве и меня.

Но еще больше его поразили нищие. Это действительно так: среди повсеместной однообразной бедности, среди всех этих неопрятных людей выделяются и вовсе опустившиеся люди, которых государственная система выбросила на самое дно общества и у которых нет иного способа существования, как жить на милостыню. Эти люди здесь, как нигде, являются воплощением нищеты и заброшенности. Они стоят, прижавшись к стенам домов, мимо них движется людской поток, стоят они в грязных лохмотьях, в основном это старые женщины с лицами, задубевшими от грязи и бесприютной жизни, со спутанными, грязными волосами; среди них мы видели и детей. Когда мы раздали наши последние рубли и копейки, то мой сын предложил вернуться домой. Он сказал, что не в силах проходить мимо таких нищих, не имея возможности дать им что-нибудь.

Собственно говоря, ни на что другое мы и не смогли бы потратить наши рубли. Ведь покупать в Москве практически нечего.

Особенно много нищих попалось нам по дороге, когда в одно из воскресений нас повезли в деревню, которая называется, насколько я помню, Коломенское.

На берегу Москвы-реки, которая делает здесь изгиб, расположено несколько старинных церквей и большой монастырь. Вероятно, государство решило сохранить это место в качестве фольклорного музея. Здания, к счастью, не снесли, правда внутри них сохранился почти минимум предметов интерьера, да и те, судя по всему, не пытались отреставрировать. Интересно, что сюда была перевезена с Севера и поставлена на лужайке рядом с монастырем старинная деревянная церковь; здесь же находилась будка — билетная касса, где мы заплатили по 50 копеек с человека и получили билеты на посещение музейного комплекса. Экскурсовода не было, и мы могли осматривать все сколько нам заблагорассудится. Здесь действительно было красиво: большие зеленые лужайки, тополя вдоль реки, тишина; и перед нами открывался прекрасный вид на равнину, освещенную солнечными лучами; вдали мы видели несколько деревень, а также новые фабричные корпуса, которые стояли на фоне ярко-голубого неба, с плывущими по нему небольшими белыми перистыми облаками.

В реке купалось множество людей. Находясь в России, я со временем поняла, что русские готовы купаться повсюду, где только встретят воду: я видела купающихся людей в реках на окраинах сибирских городов, в ручьях, в карьерах вдоль железнодорожной линии. Даже в небольших прудиках, по окраинам деревень, которые, скорее, напоминали навозные ямы, всегда можно было видеть мужчин или мальчиков, которые плескались, плавали и ныряли. Возможно, это было связано с непреодолимым желанием хоть немного освежиться во время палящего зноя, поэтому русские и были готовы нырнуть в любой водоем. А может быть, так проявлялась потребность в чистоте, ведь они живут в переполненных домах, в грязных городах, среди вонючих туалетов, когда не хватает мыла и других моющих средств. И таким образом, возможно, они пытаются избавиться от вшей и клопов. (Один американский врач, немецко-еврейского происхождения, который прочитал рукопись этой книги, заметил, что всем известно, что в период Первой мировой войны русские отличались своей чистоплотностью и что их стремление к личной гигиене всегда находилось на более высоком уровне в сравнении, например, с немецкими крестьянами и типичными представителями среднего класса.) Коричневые от загара юноши и полуобнаженные девушки, которые бродили по холмам вдоль реки, выглядели очень счастливыми, нигде больше в России я не видела та

 

 ...  8



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх