Возвращение в будущее

И ВОТ наконец настал час отъезда. В Москве мы пробыли всего четыре дня. Но для меня эти четыре дня показались вечностью.

На железнодорожном вокзале нам пришлось в течение трех часов сидеть на наших чемоданах и ждать. Здесь было полно людей, которых можно назвать отбросами общества, они выглядели еще более ужасно, чем те, кого мы видели ранее. Эти люди сновали туда-сюда вокруг нас и то и дело просили милостыню. Молодые женщины работали носильщиками, но мы уже привыкли видеть, как русские женщины выполняют тяжелую работу, которую у себя дома мы считали исключительно мужской. Меня удивляет, неужели только так можно трактовать равенство между полами, когда самый тяжелый физический труд приходится на долю женщины? А может быть, на этом основаны все тоталитарные общественные системы? Правда, ведь в Германии так было всегда. В Дании, в провинции Южная Ютландия, что на границе с Германией, разница между немецким и скандинавским образом жизни всегда была ярко видна на примере того положения, которое занимает женщина в своей трудовой деятельности. Пожалуй, даже языковая граница здесь проявляется не так явно. Особенности каждого из этих двух народов наглядно видны в быту: у немцев все люди и скот помещаются под одной крышей (так называемый «саксонский» тип крестьянской усадьбы), а женщины выполняют ту работу, которую датчане считают исключительно мужской. Именно здесь и проходит водораздел между скандинавским миром и Германией.

Поезда то прибывали, то отправлялись с разных перронов. Наконец пришел поезд, на котором должны были ехать мы. Наше путешествие началось на пять часов позднее расписания. Нам предстоял девятидневный путь от Москвы до Владивостока.

Ингве и Алиса уговорили меня купить билеты в первый класс. Таким образом, у нас с Хансом было купе на двоих. Другие купе нашего вагона также были рассчитаны на двоих, и в каждом из них находилось двое взрослых или двое детей. Уже в первый же вечер мы все перезнакомились между собой.

Одним из наших попутчиков был инженер из Швеции, который ехал в Японию для того, чтобы участвовать в монтаже какого-то промышленного оборудования. Ехал с нами и американский врач, который работал на «скорой помощи» в Финляндии. Были тут и две английские семейные пары: одна — бездетная, а другая — с двумя детьми: большой девочкой и маленьким мальчиком. Ехали с нами и пожилой профессор-еврей и его толстая приветливая супруга, типичная «мамаша» по характеру, они долго находились в положении беженцев, а в Россию попали из Польши. Был тут и один наш соотечественник, молодой красивый белокурый норвежец, торговец мехами, который покинул Норвегию из-за немецкой оккупации, понимая, что теперь он уже не сможет заниматься своим делом на родине, поэтому решил попытать счастья в Америке, где у него были кое-какие профессиональные связи, главным образом в Нью-Йорке, куда он и направлялся. У американского доктора была русская мать, а по отцу он был евреем.

В купе рядом с нашим размещался молодой американский теолог норвежского происхождения; в течение года он учился в Лунде[47] и собирался провести летние каникулы в Норвегии, в Халлингдале,[48] навестить там родню. Но из его планов ничего не вышло, Халлингдал очень пострадал во время войны, мы вынуждены были с сожалением рассказать ему об этом, когда он стал расспрашивать нас о своих родных краях. Его соседом был некий южноафриканец, который намеревался занять должность профессора зоологии в одном из американских университетов.

На каждые два купе была предусмотрена маленькая ванная комната. Эти два наших попутчика заставили нашу общую с ними ванную комнату разными коробочками и флакончиками с дезинфицирующими и моющими средствами, предназначенными для борьбы с паразитами, которых, как нам стало известно, в России не счесть. Они великодушно предложили нам с Хансом пользоваться этими средствами. К сожалению, их великодушие оказалось совершенно бесполезным, так как за все время нашего долгого путешествия в ванной комнате ни разу не было воды.

Во всех прочих отношениях транссибирский экспресс мог бы считаться последним словом роскоши на железной дороге, с поправкой на то время, когда он был построен, то есть в начале столетия. Он был невероятно прочным, и хотя не предпринималось ни малейших усилий для того, чтобы все в нем постоянно находилось «in working order», то есть в рабочем состоянии, в основном поезд был достаточно удобным. Купе просторные, проход по вагону довольно широкий, хотя американцы, привыкшие к пульмановским вагонам, жаловались на то, что спальные места слишком узкие и жесткие.

В сущности, путешествие через Россию и Сибирь нельзя считать утомительным. Сидишь себе спокойно и едешь, и копишь на себе грязь, ведь помыться невозможно. Надо отдать должное обслуживающему персоналу поезда: они старались для нас изо всех сил, и если многое оставляло желать лучшего, то не по их вине.

С нами ехал так называемый сопровождающий, которого нам выделил Интурист. Мы, норвежцы, прозвали его Серым Карликом. Это был крошечный человечек, невероятно похожий на гнома, такой чумазый, что так и хотелось взять и положить его в корыто с теплой водой, замочить на ночь в мыле, выстирать, прополоскать несколько раз в чистой воде, а потом повесить сушиться на веревку. Он носил грязный, почти заплесневевший спортивный костюм, который был ему страшно велик. Серый Карлик изо всех сил старался быть нам полезным, например, он приносил книги из библиотеки, которая имелась в вагоне и была предметом гордости обслуживающего персонала. Так, Хансу он принес несколько учебников по геометрии и арифметике и очень смутился, когда тот не пришел в восторг, сказав, что он никогда особо не интересовался этими предметами, а те учебники, которые принес ему Серый Карлик, он давно уже проштудировал в средней школе.

Меня он пытался заинтересовать романом Горького на немецком языке, а также брошюрой «Wer lebt glьcklich in Sowjet-Russland?». Но я уже поняла: счастливая жизнь в России только у военных. Если это вообще здесь возможно. Я не говорю о партийных лидерах, о них я знаю лишь «vom Horen-Sagen», понаслышке. Мои родители, когда я была еще ребенком, заставили меня усвоить одну простую истину: «Если кто-то, пытаясь настойчиво убедить тебя в чем-то, говорит об этом более одного раза, знай: слова этого человека обязательно окажутся или неправдой или полуправдой, которая является самой плохой формой неправды».

Серый Карлик умел изъясняться по-немецки, хотя и с трудом, но вполне достаточно для бытового общения. Поэтому я пыталась расспрашивать его кое о чем из того, что встречалось нам по пути. Но оказалось, что он знает немногим больше меня, ведь он родился в Москве и никогда не был нигде дальше Свердловска. Но на этот раз он вместе с нами доедет до Владивостока. Его радость от того, что он сможет увидеть океанские лайнеры, была поистине трогательной, ведь ему никогда не приходилось видеть никаких морских судов, за исключением прогулочных катеров на Москве-реке.

Каждое утро в наше купе заходил проводник, который убирал наши постели, вечером он возвращался, чтобы постелить их. Он тоже был низенький, необыкновенно широколицый и при этом страшно неопрятный. Насколько мы поняли, его звали Ваней. За свою, присущую многим русским нечистоплотность Ваня едва не поплатился: не успели мы отъехать от Москвы, как у него на правом глазу выскочил чирей. Глаз у него распух, загноился и покраснел, щель между веками совсем заплыла. Было видно, что он серьезно болен и что у него температура. Но, несмотря на это, он продолжал работать сколько хватало сил.

Я промыла ему глаз борной кислотой и сделала компресс, это помогло. На другой день и американский доктор наконец обратил-таки внимание на Ванино состояние и взял его под свою опеку. Постепенно парню стало лучше. Между прочим, нашему американскому доктору вообще не грозило потерять квалификацию, так как по дороге до Владивостока все пассажиры нашего вагона, исключая меня, так или иначе, побывали его пациентами. Та аптечка, снабженная многочисленными лекарствами, которую собрала для меня Алиса, к концу нашего путешествия оказалась совершенно пустой.

Всю дорогу Ваня был невероятно любезен и услужлив по отношению ко всем нам. Он не упрекал нас и не проявил никаких отрицательных эмоций, даже когда мы, пассажиры нашего вагона, совершили два смертных греха, которые повергли остальной персонал в тихую ярость. Дело в том, что мы выключили радио, ведь оно трещало и тарахтело с раннего утра и до поздней ночи, из него беспрестанно слышалась речь, перемежающаяся каким-то гнусным сентиментальным пением, похожим на кошачье мяуканье, в стиле старомодных вальсов, тех же самых, что в старые времена вышибали слезу у вдов. Другой грех, который мы совершили, был гораздо более серьезным. Дело в том, что мы пытались открыть наглухо закрытые окна. Серый Карлик объяснил, что окна закрыты потому, что пыль может оказать разрушительное воздействие на обивку стен вагона и коврики на полу.

Видимо, этому здесь уделяют особое внимание: коврик нашего купе подвергался чистке каждый день во второй половине дня. После того как Ваня уносил наше постельное белье, он обычно возвращался с метелкой в одной руке и со стаканом воды в другой. Набрав полный рот воды, он разбрызгивал ее по коврику, после чего подметал коврик метелкой. Мне случилось прочитать о таком способе чистки ковров в одно из праздничных проповедей доктора Тоде, представителя раннего просвещения в Дании, в конце XVIII века, который прославился борьбой за «всеобщую гигиену». Он приводил этот способ чистки ковров в качестве отрицательного примера.

Было поистине забавно увидеть это на практике. Правда, несмотря на Ванины старания, я с удовольствием предвкушала то мгновение, когда смогу выбросить тапочки, в которых я ходила по вагону, в Тихий океан.

Пейзаж, расстилавшийся перед нами по обе стороны железной дороги, был красив, но очень однообразен. Все пространство от Балтийского моря до озера Байкал представляет собой огромную, лишь кое-где всхолмленную равнину. По этой равнине несли свои темные воды реки и ручьи; их течение было настолько медленным, что временами они казались застывшими. Все деревни были похожи одна на другую — серые деревянные домики с узким фасадом, глядящим на дорогу, а сами дороги как будто были протоптаны скотом и людьми. Даже в больших городах, которые нам встречались на пути, и улицы, и проезжая часть казались нам совершенно не спланированными, словно были проложены там, где давным-давно уже были спонтанно протоптаны. Кое-где после сильных ливней, а они шли почти каждый вечер, заходящее солнце отражалось в тысячах луж. Со стороны это выглядело красиво, но вряд ли это говорило о нормальной, здоровой жизни. Дома были разбросаны как попало, иногда прямо посреди поля, рядом с каким-нибудь озерцом, где люди, стоя по колено в воде — вероятно, жители близлежащих домов, мылись. На крышах домов почему-то нигде не было видно водостоков; вода после дождя здесь стекает с крыши прямо на землю, на которой стоит дом.

Большинство деревень занимают обширное пространство, при этом застройка, видимо, производилась без всякого плана, как придется. Города очень похожи на деревни, кажутся большими деревнями. В некоторых городах мы заметили множество фабрично-заводских корпусов, старых и новых, нашему взору также предстали старинные кирпичные строения, похожие на доходные дома и общественные здания. Что касается архитектурного стиля, то если судить по куполам, башенкам и балконам, вероятно, упомянутые сооружения строились еще в прошлом веке. Но даже в самых крупных городах кирпичные здания занимают лишь небольшое пространство, образуя как бы ядро города среди серых деревянных домишек, составлявших бόльшую часть городских кварталов; это обычные деревенские дома с драночными или дощатыми крышами, стоящие вдоль невзрачных грязных дорог, которые ведут в столь же унылую равнину.

Таких садов или деревьев, какие я видела возле домиков в Коломенском, не попадалось нам на протяжении долгого времени, пока мы не оказались далеко на востоке, на высоком плоскогорье вблизи от озера Байкал. В Центральной России и в Западной Сибири обычно рядом с домами можно увидеть лишь голую, вытоптанную землю, на которой нет почти никакой растительности, кроме сорной травы.

То там, то здесь мелькали церквушки с облупившейся штукатуркой, расположенные, как правило, на окраинах деревень. Несколько раз мы проезжали мимо больших церквей с позолоченными куполами-луковицами, рядом с ними располагались другие строения, похожие на монастырские, вокруг которых можно было заметить ряды правильных посадок. Скорее всего, это были заброшенные сады. Трудно себе представить, какой прок был в них теперь.

Сельскохозяйственные угодья чередовались с лесами, которые состояли в основном из березы, ольхи, иногда сосны или лиственницы. Вдоль проселочных дорог, ведущих в лес, можно было видеть поленницы или высокие стога сена. На лесных полянках, которые мы проезжали, наверное, очень хорошо пасти скот, но я почему-то нигде не видела в лесу ни единой коровы или лошади. В Норвегии, Швеции или Финляндии крестьяне обычно отпускают скотину пастись по лесам, так что лошади все лето гуляют от одной усадьбы к другой, и многих из них временно не используют на работах, давая им отдохнуть и набраться здоровья. Летом звон колокольчиков доносится со всех концов и краев леса, и, таким образом, все знают, что скотина вовсю наслаждается свободой. В целом, было весьма странным и удивительным, по крайней мере для нас, норвежцев, наблюдать, как мало заботы проявляют русские о скотине. Все лошади, которых мне доводилось видеть во время пребывания в России, были одной и той же породы и, вероятно, изначально происходили от породы, предназначенной для верховой езды; в принципе, это очень красивые животные, высокие, с красивой головой и стройными ногами; похоже, лишь немногим из них удавалось спокойно попастись, к сожалению, только эти лошади и выглядели мало-мальски ухоженными, без признаков каких-то болезней и потертостей от сбруи на теле; здоровых лошадей я наблюдала только в Сибири. С пастухом, восседающим верхом, это выглядело великолепно и представляло прямо-таки отрадное зрелище, но страшно было смотреть на подобных лошадок в Москве, где их нередко использовали для перевозки грузов: то были просто ходячие скелеты, кожа да кости, с потертой спиной и изможденные до предела. По крайней мере, так выглядело большинство из них.

Иногда за окнами поезда мелькали стада коров. Коровы содержатся в России также в соответствии с коллективистскими принципами: почти всегда они ходили или стояли бок о бок, согнанные в одно место, в тесноте, часто на небольшом клочке земли, окруженном колючей проволокой, хотя рядом были зеленые лужайки, кустарники и деревья. Мне ни разу не довелось видеть, чтобы русские коровы вели себя так, как наши индивидуалистки, которые ходят где им вздумается, сами выбирают себе лучшую траву, отдыхают в тени деревьев или продираются сквозь кустарники или перелески, спасаясь от жалящих их насекомых. Здесь, в России, часто можно было видеть вместе со стадом и пастуха, порой он был верхом на лошади, так что, очевидно, это обычай, традиция, выработанная здесь поколениями — держать скотину всегда вместе, в стаде.

Время от времени мы видели овец, коз или свиней, которые паслись сами по себе. Очевидно, они принадлежали частным владельцам, так как у меня сложилось впечатление, что коллективные хозяйства не занимаются содержанием мелкого скота. Видела я также и кур и гусей, которые разгуливали вокруг домов.

У меня сложилось впечатление, что у русских во много раз меньше мелкого скота, чем у скандинавских крестьян, ведь те содержат иногда по тысяче голов. Насколько мне известно, в конце монархического периода российской истории в Сибирь были приглашены датчане — специалисты по сельскому хозяйству, которые в числе прочего должны были построить здесь сыроваренные заводы по датским образцам, и это успешно осуществлялось. Похоже, здесь, в Сибири, жизнь лучше, чем в других местах, хотя, по-моему, плохо то, что большинство населенных пунктов расположено достаточно далеко от важнейших железнодорожных путей и что между собой их связывают очень плохие дороги. Но, возможно, отсутствие хороших коммуникаций в тоталитарном государстве способствует тому, что мелкие крестьянские хозяйства могут оставить себе больше продукции для личного употребления. В соответствии с нашими скандинавскими представлениями, Россия могла бы стать самой богатой страной в мире и без того, чтобы нападать на соседние страны, принося им разрушение и запустение, если бы только русские были хотя бы на одну треть столь же трудолюбивыми крестьянами, как финны и все скандинавы.

Несколько раз мы проезжали мимо современного коллективного хозяйства. Перед нами появлялись новые большие дома, которые сверкали свежей желтой краской, на крыше каждого можно было увидеть пять или шесть печных труб, с разных сторон было множество входов. Они выглядели абсолютно так, как наши прежние жилища для рабочих, которые строились в Норвегии на раннем этапе индустриализации, они располагались вблизи фабрик, как было, например, на окраинах Осло. Их часто называли «волчьими логовами» и никогда не считали мало-мальски сносным жильем. Перед войной мы надеялись от них избавиться, но теперь, в связи с немецким вторжением и бомбардировками, может быть, и норвежцам придется жить в соответствии со стандартами, принятыми в настоящее время в тоталитарных государствах.

На всем нашем пути я так и не заметила каких-либо следов деятельности лесного ведомства. Хотя естественно предположить, что в стране, где так много лесов, оно должно было существовать. Тем не менее, на мой взгляд, все здесь пребывает в первозданном состоянии. Наш поезд проносился мимо огромных ярко-красных ковров иван-чая — epilobium angustifolium, его можно было видеть вокруг черных пней, оставшихся после лесных пожаров повсюду, насколько можно было охватить взглядом окружающее пространство. Местность зачастую была заболоченной, тут и там виднелась молодая поросль, чаще всего это были плакучие ивы или березы, склонившиеся над камышом; мимо окон проплывали черные, заполненные водой ямы и огромные, необозримые пространства ржаво-зеленых илистых болот.

Многообразие российской флоры на железнодорожных откосах, вдоль железнодорожных путей, в полях, на лужайках, на лесных полянах радовало взгляд на протяжении всего нашего пути. В начале нам встречались цветы, которые мы привыкли видеть у себя дома: подмаренник, голубые колокольчики, разного рода медуница, ярко-синие незабудки, белые и желтые маргаритки, но прежде всего, конечно же, иван-чай. Это пурпурно-красное великолепие сопровождало нас до самого Владивостока. Самих растений я не видела в Японии, но в Америке они снова возникли в пышном цветении, порождая целые тучи семян-пушинок, разносящих иван-чай по всему северному полушарию.

Однако приблизившись к Байкалу, мы увидели другие растения, многие из которых у нас выращивают в собственных садах. Здесь росло много ярко-красных тюльпанов, а также желтого краснодева. Каждый раз, когда поезд где-нибудь останавливался, а это случалось довольно часто, иногда прямо в лесу или посреди луга, и мы стояли по целому часу, пропуская встречный поезд, — многие пассажиры выходили из своих переполненных купе, где они ютились в тесноте, на полках в несколько этажей, на собственных грязных матрасах и постельном белье. Люди бросались в траву, растущую вдоль железнодорожных путей, раздевались и начинали загорать или бежали на луг, чтобы набрать цветов, и приносили в вагон целые охапки.

Однажды и я пошла на луг и сорвала несколько тюльпанов и розовых лесных фиалок. Увидев это, Ваня что-то сказал, улыбнулся и помог мне взобраться на ступеньки поезда. Потом он принес пустую бутылку из-под минеральной воды, налил в нее воды и поставил мои цветы. До самого Владивостока у нас не было другого питья, кроме чая, на ночь мы брали его с собой в купе, чтобы утолить жажду ночью, чай мы использовали также и для чистки зубов. Обычной питьевой воды не было, правда наши русские попутчики, лучше нас оснащенные для такой дальней дороги, часто выбегали с чайником на станциях, для того чтобы набрать кипятку. Но мы не взяли с собой в дорогу ни чайников, ни кастрюль, ни ведер.

Поначалу мы старались где возможно закупать минеральную воду, но уже на третий день прекратили это: наш доктор считал, что она приносит нам вред, ему казалось, что именно из-за минеральной воды у многих началось расстройство желудка, так что они лежали целыми днями, не поднимаясь.

Одному датскому инженеру, который ехал в соседнем вагоне, стало плохо, когда он увидел, что в ветчине, заказанной им в ресторане, кишат черви. Норвежского предпринимателя и английских детей так искусали клопы, что у них поднялась температура; многие болели от жары или от того, что не переносили местной еды. Так что, перестав покупать минеральную воду, мы не избавились от болезней.

Я не считаю, что в целом еда была так уж плоха, хотя, конечно, у нас, в Норвегии, мы бы возмущались. Но, пробыв четыре дня в Москве, я поняла, что сам факт, что мы вообще могли получить здесь какую-то еду, можно считать грандиозным. Русские выпекают очень хороший черный хлеб, если вы, конечно, переносите кислый, выпеченный из темной муки хлеб. У яиц здесь тоже был странный вкус, он напоминал мне вкус яиц, которые я однажды попробовала в детстве, во время летнего отдыха, когда мы, дети, нашли гнездо одной курицы, которая тайно снесла несколько яиц вдали от птичника и сидела на них, высиживая цыплят. Мои тетушки решили, что эти яйца вряд ли пригодятся на кухне, но если нам, детям, так хочется, то мы можем их съесть. Мы с удовольствием это сделали. У других пассажиров, к сожалению, не было таких приятных воспоминаний детства, и поэтому вкус яиц в вагоне-ресторане их мало радовал.

Насколько я поняла, запас еды, которой нас кормили, был сделан в Москве, по дороге он не пополнялся. Таким образом, с каждым разом подаваемое нам мясо пахло все хуже и хуже, также становилось все неприятнее на вкус. Но еще хуже было то, что в нашем рационе отсутствовали овощи. Нам перепадало есть только какие-то жалкие лоскутки капусты, которые плавали в мясном супе. Вместо привычной нам картошки мы вынуждены были питаться темно-серыми макаронами, сваренными в виде какой-то каши. На десерт у нас бывало сырное печенье, как я поняла, однажды попробовав его, но его запах и вкус напоминал отрыжку, какая бывает у грудных детей, если к ним в желудок при сосании попадет слишком много молока.

Положение с едой несколько улучшилось, когда мы проезжали через Сибирь. Каждый раз, когда поезд останавливался, к вагону-ресторану бросалась целая толпа оборванных женщин и детей, которые продавали лесные ягоды, они протягивали нас маленькие пакетики, свернутые из газеты «Правда», каждый пакетик объемом с небольшой стакан стоил один рубль. Ягоды были грязные и в основном неспелые, но служащие вагона-ресторана всегда с готовностью варили для нас компот, пожертвовав немного сахара.

Метрдотель вагона-ресторана, или, может быть, старший официант, уж и не знаю, как его называть, был высокий, красивый мужчина, который выглядел и вел себя как какой-нибудь опереточный князь. Весело и добродушно он командовал всеми нами, общался с теми, кто мог немного говорить по-русски, и не обращал внимания на то, что они высмеивали еду, которую нам подавали. Его вовсе не смущало то, что его белая куртка постепенно становилась все чернее и чернее и от нее доносился все более и более резкий запах; видимо, владелец куртки весьма страдал от жары и просто исходил потом в этой, как оказалось, его единственной куртке. А я сама пролила соус ему на рукав во второй же день нашего путешествия, и это пятно так и оставалось у него на рукаве все это время; это было последнее, что я увидела при нашем сердечном прощании с «его высочеством» по прибытии во Владивосток. Вероятно, он и спал в этой куртке, ведь в отеле, во Владивостоке, я видела, что весь персонал отеля ночью спал на диванах и стульях или на полу, во всех проходах и коридорах, причем в той одежде, в которой они работали днем.

Еще нас обслуживала официантка Соня, которая всегда весело суетилась вокруг с чайными стаканами на подносе. Соня была неопрятная девушка маленького роста, совсем некрасивая, но в ней была какая-то изюминка, и нам всем она очень нравилась, такая смешливая, готовая расхохотаться, прыснуть от смеха всякий раз, когда кто-то пытался заговорить с ней, особенно мужчина. В одной из брошюр, которую нам предложила библиотека поезда, мы прочитали, что не должны оскорблять советского гражданина предложением чаевых, но, конечно, не будет ничего плохого, если мы сделаем подарок кому-то из персонала, как это делают друзья. Учитывая это, мы сложились и понесли «подарок» советским гражданам, которые работали в вагоне-ресторане. Ваня отказался что-либо брать от нас, хотя именно ему мы действительно хотели подарить что-нибудь именно как друзья.

Несмотря ни на что, посещение вагона ресторана было приятной сменой впечатлений во время путешествия. Конечно, очень трудно было привыкнуть к неопрятности, например, скатерти постепенно стали такими грязными, что стоило облокотиться на стол, как рукава прилипали к ним. Что касается приборов, чашек, тарелок, то некоторые из пассажиров каждый раз перед едой протирали их салфеткой, но, по-моему, от этого было мало толку.

Благословенную роль здесь сыграла туалетная бумага из Швеции, которую я захватила с собой и которой протирала наши с Хансом приборы.

ВПОЛНЕ естественно, что многие разговоры в вагоне-ресторане касались системы здравоохранения в Советской России. Мы очень мало знали об этом. У нас практически не было никаких достоверных сведений, за исключением маловразумительных сообщений об уровне здоровья и заболеваемости, рождаемости и смертности в Советском Союзе. Наши друзья в Москве, которые оптимистично смотрели на перспективы развития здравоохранения в этой стране, высказали мнение, что российская медицинская система достаточно хороша и что она, в случае необходимости, сможет противостоять эпидемиям. Хотя большинство иностранцев, включая нашего попутчика доктора Д. и остальных, отнюдь не были в этом уверены, ведь в России нет ни единого города или деревни, где можно было бы пить некипяченую воду, в стране не хватает мыла, люди живут в страшной тесноте, в городах нет санитарной службы, способной на достойном уровне поддерживать чистоту, многие здания построены на недренированной почве. О ситуации с питанием у меня нет достоверных сведений, в целом, люди не выглядят такими уж недоедающими, в стране хватает хлеба, и хлеб этот хороший, хотя я слышала, что зимой случаются серьезные нехватки продовольствия. Как мне рассказывали, во время последней зимы в течение долгого времени в свободной продаже были только хлеб да белокочанная капуста, последняя стоила 7 рублей за фунт. Одежды в стране не хватает, зимой люди зачастую надевают на себя все, что есть, так что о каком мытье и смене одежды может идти речь? И кроме всего прочего — повсеместный, постоянный запах гнили и разложения. Что касается туалетов, то, выражаясь, так сказать, деликатно, они просто неописуемы, всю их прелесть можно ощутить, только посетив их. Отхожие места в московских дворах ужасные, но я считаю, что современные туалеты — WC — еще хуже, если в них не работает канализация.

Мытье и чистка зубов осуществлялись нами в туалетах, а их было всего два, в каждом конце вагона. Каждые утро и вечер мы должны были стоять, ожидая своей очереди, в пижамах или ночных рубашках, с полотенцем на плече, держа в руках пакетики с туалетными принадлежностями. Часто воды в туалете не хватало. Однажды мы ждали целый день, когда наконец поезд прибыл на станцию, где другой паровоз, остановившийся на соседнем пути, с помощью шланга пополнил запасы горячей воды в нашем поезде. В тех ванных комнатах, которые располагались между купе, воды не бывало никогда, как выразился Ваня, «там что-то совсем проржавело». Очень везло тому, кто имел возможность посетить туалет, когда вода там была не обжигающе горячей, не очень холодной, а приятно теплой.

Путешествуя по Стране Советов, я пришла к выводу, что население здесь способно жить, а какая-то его часть даже находится в более или менее здоровом и работоспособном состоянии, вопреки бытовым условиям, которые все мы, живущие в Скандинавских странах, назвали бы просто убийственными. То, что в наших странах считается необходимым минимумом потребления отдельным человеком в течение года, я имею ввиду жиры, углеводы, различные витамины, фрукты и овощи, в тоталитарном государстве имеет возможность потреблять лишь тонкий слой господствующего класса. Наши требования к минимальной чистоте и гигиене жилища, необходимым для того, чтобы поддерживать здоровье нации на удовлетворительном уровне, для тоталитарных государств неприемлемы, таким образом, жизнь отдельного человека здесь проходит сама по себе, без помощи со стороны государства.

Конечно же, есть разница между большой страной и той, где население составляет три, четыре или шесть миллионов человек, где изначально человеческая жизнь являет собой большую ценность. И вследствие этого представляется вполне реальным делом поддержать маленький и вполне просвещенный народ стремлением к сохранению собственного здоровья, здоровья своей нации. Именно потому в Норвегии и появилось много частных организаций, таких, как например, Норвежское национально общество по борьбе с туберкулезом, Общество по проблемам здоровья и гигиены женщины и Норвежский Красный Крест, которые с помощью разного рода частных инициатив предпринимают усилия по борьбе с детской смертностью и по осуществлению мер, связанных с охраной материнства. Постепенно государственные органы взяли эти инициативы под свой контроль и начали помогать деятельности частных организаций, благодаря чему эти организации стали расти и развиваться, осуществляя основную работу в сфере санитарно-гигиенического просвещения. При демократическом строе в той или иной степени все граждане имеют возможность влиять если не прямо, то хотя бы косвенно на организацию общественной жизни, которая, в свою очередь, влияет на жизнь отдельного человека. В тех государствах, где демократия слаба, власти обнаруживают полное безразличие к участи беднейших слоев населения. В нашем же обществе существует лишь незначительная дистанция между теми, кто управляет, и управляемыми; классовые различия в целом не так уж и велики, а процесс проникновения из одного класса в другой достаточно динамичен.

Перед немецким вторжением в Норвегии был почти самый низкий уровень детской смертности в мире. Если говорить в этом плане о России, то ее характеризует очень высокий процент рождаемости, он гораздо выше, чем в Норвегии, не говоря уже о Швеции, где процент рождаемости угрожающе низок, вот почему, конечно же, и в Норвегии, и в Швеции делается все возможное для сохранения жизни новорожденных, а также для их здоровья.

Вероятно, Россия, так сказать, может себе позволить, чтобы дети, рожденные здесь, угасали, а огромное число взрослых граждан было обречено опускаться на дно жизни, таким образом, вероятно, ее правители надеются, что природа уничтожит более слабых индивидов и обеспечит принцип «the survival of the fittest».[49] Нацистская Германия открыто бахвалится, что неотъемлемой частью демографической политики третьего рейха является принцип, что женщины должны рожать как можно больше детей, видимо с расчетом на то, что сама природа и условия жизни в стране позаботятся об осуществлении принципа выживания сильнейших и наиболее стойких, которые и будут воспроизводить «расу». Фашистское государство не принимает во внимание такой «закон природы», как неукротимая любовь матерей к своим слабым или аномальным детям. В настоящее время невозможно с полной достоверностью судить о справедливости слухов о систематическом истреблении слабых, больных и неполноценных индивидов в нацистской Германии. Даже если только лишь половина из рассказанного подтвердится, можно смело утверждать, что, родись в нацистской Германии такие личности, как Свифт, Ньютон, Дарвин или Ханс Кристиан Андерсен, все бы они имели ничтожный шанс выжить и впоследствии осуществить свою прославленную деятельность. Между прочим, такого шанса не было бы и у самого Гитлера, а также Геббельса и Квислинга…

Скорее всего, спустя какое-то время тоталитарные государства дорого заплатят за отказ от принципов санитарии и гигиены, которые были выдвинуты наукой за последнее столетие. Правда, таким большим государствам, где население составляет 70 или 130 миллионов жителей, демографическая катастрофа грозит не ранее чем через период, равный жизни двух поколений, но прежде чем произойдет их крушение, если при этом им удастся удерживать в сфере своего влияния небольшие, но более интеллектуально и культурно развитые нации, постепенно произойдет деградация и этих народов, их численность окончательно уменьшится, эти народы вымрут, и тогда наступит и конец истории белого человека на нашей планете. Чернокожие или желтокожие миссионеры начнут собирать остатки представителей белой расы из Евразии или Америки, превратившихся в феллахов или кочевников, влачащих жалкое существование среди обломков старого мира, для того чтобы попытаться приобщить их уже к новой цивилизации и культуре.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ вокзалы вдоль Транссибирской магистрали все как один были построены в царское время. Возникает мысль, что есть нечто в образе жизни русских и их характере, что всегда остается неизменным, и именно оно характеризует жизнь здесь, независимо от того, живет ли этот народ под деспотической властью царя или властью диктатуры какой-то партии.

Все здания вокзалов имеют весьма привлекательный фасад, который выходит на перрон, а вот за фасадом нет фактически почти ничего, создающего удобства пассажирам, лишь несколько помещений весьма непритязательных, с рядами простых кресел, все эти помещения совершенно лишены какого-либо специального оборудования. На всех станциях мы видели множество плохо одетых людей, которые сидели или лежали на своих мешках или тюках с постельным бельем, а то и прямо на полу залов ожидания, в багажных отделениях, кое-кто пристроился под стенами вокзальных помещений, а также в стороне от них на площадях, которые обычно располагаются позади вокзальных зданий. Люди ждали своих поездов часто сутками. Потом они садились в вагоны и ехали, набившись в них, как сельди в бочке; вагоны, в которых путешествуют обычные советские граждане, называются «жесткими», то есть люди располагаются в них на полках на своем собственном постельном белье, берут с собой еду и чайники и в основном лежат на полках всю долгую дорогу; я никак не могу увязать в своем сознании страсть русских к путешествиям с теми условиями, в которых эти путешествия могут здесь осуществляться.

Огромные потоки людей непрерывно движутся по улицам здешних городов, люди устремляются по всем дорогам и путям, соединяющим населенные пункты. Куда они стремятся? Вероятно, они хотят найти лучше оплачиваемую работу, место, где больше еды и где лучшие жилищные условия, как мы узнали с помощью наших попутчиков, умевших говорить по-русски и вступавших в беседу с русскими пассажирами. Мы видели целые семьи, снарядившиеся в путь: престарелые дедушки и бабушки с детьми и внуками, среди которых были и новорожденные (эти младенцы выглядели гораздо хуже виденных нами в Москве; жара и спертый воздух на станциях может уморить самых здоровых и сильных от природы малышей).

Если бы не постоянные ливни, начинавшиеся ежедневно к вечеру на всем протяжении нашего пути, и если бы не грязные лужи, всякий раз возникающие после очередного дождя вокруг станций, то, вероятно, ожидающие поезда под стенами вокзала чувствовали бы себя нес

 

 ...  9



Обратная связь

По любым вопросам и предложениям

Имя и фамилия*

Е-меил

Сообщение*

↑ наверх